WWW.ANARH.RU

Закат "Второй республики" В 1999 году в России разразился кризис элит. Естественно, не одни лишь элиты были в кризисе. Но на политической жизни трудности, переживаемые населением, сказываются мало. Иное дело - когда проблемы у начальства. На самом деле, впрочем, немного несправедливо говорить просто про "российский" кризис. Это не так. Кризис является мировым. И хотя у нас, как и положено, все происходящее имеет "национальную специфику", это - не более, чем часть гораздо более глобального процесса. Россия и мировой кризис Начавшись в Азии и захватив Россию, волна экономических катастроф прокатилась по Латинской Америке. Западная Европа живет в ожидании экономического спада, а в Соединенных Штатах обсуждают, сколько времени может продолжаться рост производства в одной отдельно взятой стране. Привычная вера в собственную "исключительность" мешает понять, что с нами происходит. Эта вера равно присуща и "почвенникам" и "западникам", с той лишь разницей, что последние видят в "русской специфике" одни лишь пороки и недостатки, отклонение от "магистрального пути человечества". Но мы сегодня вовсе не в стороне. Ни сейчас, ни в прошлом мы из мировой истории не "выпадали", просто Россия все делала с размахом, немыслимым для европейского обывателя. Если национализировать, так все до последнего гвоздя. Если уж поворачиваться к рынку, то так, что само слово "план" становится запретным. При всем том международные финансовые институты и транснациональные корпорации страдают почти всеми болезнями советского сверх-централизованного планирования. "Свободный рынок" по Адаму Смиту как саморегулирующийся механизм в современных условиях ни технически, ни экономически не возможен. "In such a situation, - писал известный азиатский экономист Martin Khor, - there does not exist a "free market" in the classic sense of there being so many buyers and sellers, each of them having only a small share of the overall, that no one can distort the market's workings by manipulating the price or process. Instead, a few big companies or individuals are able to control such a large share of production, sales or purchasing, that they can determine the price and can even cause it to rise and fall in a short time." Мировая экономика, подчиненная сверх-централизованным корпорациям, живет по принципу олигополии. "What is happenning in the financial markets today is an outstanding example of such oligopoly and manipulation. A few big funds, especially the highly speculative hedge funds, control large blocs of money (through equity they can manage, through loans that they can leverage) and they have mastered the tricks of using new financiasl instruments and methods. They are able to sway and manipulate the prices of currencies, stock markets and inteterest rates, as a result causing great financial instability and economic dislocation." (Third World Resurgence, November 1998, no 99, p. 29.) Неолиберальный экономист как всегда ответит на подобную критику, что все перечисленные проблемы возникают не из-за "свободного рынка", а как раз от недостатка рыночного самоконтроля в экономике. Но в том-то и беда, что чем более экономику либерализируют, чем более проводится политика де-регулирования, тем более она становится монополизированной, олигополистической и централизованно-бюрократической. "Свободный рынок" на рубеже XX и XXI веков является идеологической фикцией, существующей только в сознании идеологов и распропагандированных ими масс. Иными словами, политика, направленная на проведение "рыночных реформ", независимо от того, насколько успешна она проводится, просто не может дать обещанных идеологами результатов, ибо подобные результаты недостижимы в принципе. Зато она неизбежно даст иные результаты - укрепив власть международных финансовых институтов и транснациональных монополий (ради чего, вообще-то, она и проводится). 18 лет лет глобального укрепления транснациональных институтов (примерно с 1980 по 1998) дали примерно те же результаты, что и 18 лет брежневской стабильности в СССР. Глобальные элиты, сконценитрировав в своих руках грандиозные ресурсы, не просто понемногу теряли чувство реальности, но и начали позволять себе все более грубые ошибки, ибо немедленного "наказания" за эти ошибки не могло последовать. При столь огромной власти создается ложное ощущение, будто справиться можно практически с любой неприятностью, а потому нет необходимости беспокоиться из-за накапливающихся нерешенных проблем. Одновременно резко падает качество управления, снижается конмпетентность руководящих кадров, нарастает коррупция в системе. Чем больше корпорация, тем сильнее в ней развиваются внутренние групповые интересы, вступающие в конфликт друг с другом. Отказываясь реформировать себя, система не только затрачивает все больше средств на само-поддержание, но и действительно становится нереформируемой, создавая условия для собственного краха. Попытки реформ в подобной системе, разумеется, возможны и даже неизбежны, более того, они почти непременно будут инициированы сверху, но приведут они, как и советская перестройка, не к стабилизации, а к развалу. Можно сказать, что в 90-е годы ХХ века глобальный капитализм пережил своего рода "эффект Брежнева", за которым в первое десятилетие XXI века логически должен следовать "эффект Горбачева" со всеми вытекающими для системы последствиями. К 1998-99 годам даже апологетам системы стало ясно, что капиталистическая мироэкономика переживает системный кризис. Крупнейший валютный спекулянт мира - Джордж Сорос произнес в Конгрессе США горячую речь о том, что само существование капитализма под угрозой, а политика свободного рынка потерпела поражение. При этом он шокировал своих слушателей использованием марксистской терминологии. Все недавние "отличники" Международного Валютного Фонда переживают в 1998-2000 годах тяжелые времена. Мало того, что производство падает, а безработица растет, но и знаменитая "финансовая стабилизация" обернулась таким же кризисом национальной валюты, какой мы наблюдаем в России. Иными словами, "последовательно" или нет проводились "реформы", результат всегда один. Хуже всего дела обстоят в Бразилии, которая находится на грани банкротства. На очереди оказпалась Аргентина. Более слабые латиноамериканские государства уже девальвировали свои валюты. В России не потому рухнул рубль, что пирамида ГКО стала невообразимо большой, а наоборот, пирамиду ГКО оказалось невозможно поддерживать из-за того, что мировой кризис опустил цены на нефть и дезорганизовал работу международного финансового рынка. Россия благодаря своим замечательным реформам, стала страной со слабой и одновременно чрезвычайно открытой экономикой. Сочетание катастрофическое: в условиях мирового кризиса именно таким странам приходится тяжелее всего. Но разве не хотели наши люди поскорее получить капитализм, причем обязательно в форме "свободного рынка"? Получили именно то, чего хотели: кризисы, безработицу, банкротства. Потрясения лета-осени 1998 года заставили западные финансовые институты отчасти пересмотреть свои приоритеты. Лидеры Мирового Банка выступили с критикой Международного Валютного Фонда. После периода борьбы с инфляцией начался период снижения учетных ставок центральными банками, в обращение была вброшена дополнительная денежная масса. Правительство Японии совместно с оппозицией даже приняло решение о национализации одного из крупнейших банков - LTCB. В Гонконге правительство скупило акции ряда крупнейших компаний. В Малайзии был введен контроль над движением капиталов. Лозунг пересмотра итогов приватизации принес успех оппозиции на выборах в Словакии, причем, парадоксальным образом, выдвигали его не левые, а партии правого центра. Чили, некогда любимая страна либеральных экономистов, и на сей раз оказывается в первых рядах: там уже введены жесткие меры государственного контроля над рынком капиталов. Никто не сомневается, что и на сей раз "чилийский опыт" получит широкое распространение в регионе. Английский экономист Джон Росс назвал это "пьяной оргией Кейнсианизма": мероприятия, типичные для кейнсианской концепции регулирования бессистемно и безответственно применялись монетароистами, которые сами толком не отдавали себе отчет в том, что делают. В конечносм счете эта политика сработала - на короткий срок. Каковы будут ее долгосрочные последствия еще предстоит выяснить. Сегодня можно сказать с уверенностью лишь одно: впервые в истории кейнсианское регулирование было применено тактически - не только как средство спасения капиталистической системы как таковой, но и для спасения нео-либеральной экономической стратегии. В этом плане правительство Евгения Примакова оказалось вполне на своем месте в мировом процессе. И его первоначальный успех и его политическое поражение и вынужденный уход (когда острота кризиса миновала) - вполне закономерны. Культ "глобализации", "гибкости" и "финансовых инструментов" создал у международных элит совершенно ложное представление о последствиях собственной политики и своих возможностях. Не будучи гуманистами и вполне осознанно допуская разрушение целых стран и регионов, они все же далеко не всегда готовы были предсказать все негативные последствия своих решений. Главным достижением неолиберальной глобализации можно считать повышение гибкости системы - прежде всего на уровне отдельных корпораций. Парадокс в том, что это же оказалось и главной проблемой. Чем более "гибкой" (flexible) является любая бизнес-структура, тем более она склонна концентрироваться на краткосрочных задачах, жертвуя долгосрочными (и наоборот). Иными словами, повешение "гибкости" бизнеса на всех уровнях сопровождалось упадком стратегического планирования. Если бюрократический централизм имел свои серьезные недостатки, то система гибкого рыночного управления капитализмом - свои, возможно не менее серьезные. Сочетание корпоративной централизации, разворачивавшейся в небывалых масштабах на мировом уровне, с внедрением "гибкого" подхода означало и соединение недостатков органически присущих обеим типам структур. Итогом этого стала беспрецедентная само-дестабилизация капиталистической системы. "Individual speculators, corporations, banks, brokerage houses, pension funds, and so on, are reaping great benefits from the system yet they do not and cannot care for the system itself, whatever their own best longer-term interests. These operators are rational beings and the market is posited on the rational actions, knowledge and expectations of all participants, - писала Susan George. - In the financial sphere, however, instantaneous decisions prevail; short-term logic works against long-term benefit, the immediate rights of each operator supersede the maintenance of the system which guaranties those rights. In such a context, how can one contain dangerous trends, much less prevent a serious, even global accident?" (The Lugano Report. On Preserving Capitalism in the Twenty-first Century. With an Appendix and Afterword by S.George. Pluto Press, London, 1999, p. 26.) И все же кризис 1998 года выявил принципиальные пороки монетаризма, сделал их наглядными. Впереди новые кризисы и новые конфликты. Мировая экономика стоит на пороге нового цикла, а вместе с ним придут и перемены в идеологии и политике. Победы социал-демократов в ведущих странах Западной Европы - проявление тех же общих сдвигов. Вообще сейчас сложилась ситуация беспрецедентная, когда социал-демократические партии одновременно оказались у власти во всех ведущих странах Евросоюза - Великобритании, Франции, Италии и Германии. Прекратился и упадок социал-демократии в ее традиционной вотчине - Скандинавии. Если она и теряет голоса, то главным образом - в пользу партий, которые находятся еще левее. Вообще в большинстве западноевропейских стран наметилась новая тенденция: слева от социал-демократии появилась влиятельная пост-коммунистическая или социалистическая партия. Традиционных компартий больше нет даже там, где сохранилось старое название. Но коммунистические избиратели не отошли к социал-демократам даже в тех странах, где ими стали вчерашние коммунисты (как это, например, произошло в Италии). На левом фланге появилась новая сила. Это Партия демократического социализма в Германии, Партия коммунистического возрождения (Rifondazione) в Италии, "обновленная" компартия во Франции, Левая партия Швеции и т.д. Даже в Англии с ее неколебимой двухпартийной системой, в рамках Лейбористской Партии усилилась группа Campaign, фактически тождественная по своей идеологии немецкой ПДС или итальянской Rifondazione. Значит ли это, что под влиянием кризиса неолиберальный "консенсус" сменяется социал-демократическим? Нет, такие выводы делать рано. Прежде всего этому противоречит сама политика социал-демократии, которая ничего определенного предложить не может. Ее правительства плывут по течению, в значительной мере продолжая политику своих либеральных предшественников. А кризис тем временем становится глубже. Избиратели хотят перемен, но политики не могут их предложить. В итоге нынешние успехи левого центра могут обернуться тяжелыми поражениями в самом ближайшем будущем. От социал-демократии ждут того, что она сегодня не в состоянии дать. Если идеям демократического социализма предстоит играть существенную роль в будущем, то путь к этому лежит через кризис "реально существующей" социал-демократии. Канадский социолог Лео Панич говорит о начале эпохи распада старых и формирования новых политических партий. Резко изменить курс никто не решается, тем более, что этому противодействуют мощные группы интересов. Но и продолжать по-старому невозможно. Начинается поиск компромиссов, который на самом деле не даст ничего, точнее - лишь подготовит общество психологически и идеологически к более радикальным переменам. В этом плане правительство Примакова великолепно вписывалось в мировой контекст. Точно так же не являлись "аномалией" его медлительность и колебания, в кончном счете приведшие его к краху. Большинство правительств во всем мире сегодня перед лицом кризиса ведет себя ничем не лучше. Что бы ни говорили либеральные идеологи, Россия в ХХ веке всегда была органической частью мира. В первой половине века повсюду росла экономическая роль государства, создавался общественный сектор, усиливалось перераспределение доходов. Это было неизбежным условием, без которого, как показал кризис 1929-32 годов, невозможен был переход к новым индустриальным технологиям и массовому конвейерному производству. К концу 70-х модели развития, основанные на "сильном национальном государстве", исчерпали себя, причем произошло это и в "коммунистическом блоке", и на Западе, и в Третьем мире. Лишь в Юго-Восточной Азии была найдена специфическая модель, которая продержалась до начала нынешнего мирового кризиса. В этот период либеральные экономисты стали постоянно ссылаться на статистику, показывающую, что в странах с сильным госсектором и развитой системой социальной поддержки населения производство растет медленнее, нежели в более "рыночных" системах. За два десятилетия до того, похожий аргумент приводили сторонники активного государственного вмешательства, тоже ссылаясь на статистику. На самом деле в мировой экономике происходили очередные технологические сдвиги, менялось международное разделение труда, социальная структура. В результате этих сдвигов изменилось и соотношение сил в капиталистическом обществе. Профсоюзы и левые партии, опиравшиеся на традиционный рабочий класс, ослабели, а средние слои увидели для себя перспективу в развитии свободного рынка. Советская перестройка и крушение "коммунизма" в СССР были следствием общего кризиса государственно-ориентированных экономических моделей, но эти же события обеспечили успех неолиберализма в мировом масштабе. Не победив в России, МВФ, никогда бы не добился своих целей в Восточной Европе, в Африке и Азии. Тем самым мы опять оказались не на периферии истории, а напротив, на самом ее "острие". Между тем торжество неолиберализма оказалось недолгим. Выполнив разрушительную работу по демонтажу старых моделей государственной экономики, он оказался неспособен к созиданию. Даже там, где приватизация дала экономический рост, этот рост был крайне нестабилен и быстро сменился стагнацией или спадом. Социальные противоречия обострились, а технологическое развитие замедлилось. Начался мировой кризис. Сегодня вопрос о государственном регулировании и воссоздании общественного сектора стоит не только перед Россией, это глобальная перспектива развития. Однако это не означает возврата к прошлому, будь то советские порядки у нас или социал-демократическое кейнсианство на Западе. Такой возврат не только нежелателен, но и невозможен. Технологические сдвиги необратимы, так же, как и глобализация, сделавшая практически все экономики открытыми. Кстати именно эти перемены и вызвали на определенном этапе новую потребность в регулировании и социализации, только в значительно больших масштабах, нежели раньше. Регулирование сегодня должно быть тесно связано с региональной и интеграцией, а государственные компании должны быть включены в долгосрочные международные проекты. Управлению предстоит стать более "прозрачным" и демократичным - не только в правительстве, но и в экономике. Мировой кризис не может быть преодолен быстро. Мы наблюдаем лишь его первые симптомы. Точно так же нет никаких оснований думать, будто из МИРОВОГО кризиса Россия сможет выбраться в одиночку. Однако она может сыграть огромную роль в преобразовании мировой экономики, выручая себя и одновременно влияя на других. Вызов и задача сегодняшнего дня состоит в том, чтобы найти новые формы социализации. Более того, речь идет о глубоких изменениях в самой структуре и природы государства. Парадоксальным образом, именно острота кризиса у нас в стране, как и полная дискредитация существующего у нас государственного устройства создают почти идеальные предпосылки для того, чтобы успешно вписаться в новый виток мирового экономического развития. Странам с более стабильной экономикой и устойчивыми государственными институтами глобальная перестройка будет даваться тяжело. Нам же, как говорится, терять нечего. Но это, так сказать, "объективные факторы". С "субъективными" все гораздо хуже. До тех пор пока в мышлении политиков всех направлений преобладают стереотипы прошлого, надеяться на успех не приходится. В этом смысле параллели с перестройкой тоже бросаются в глаза. Недостаточно просто провозглашать "новое мышление", нужна смелость для того, чтобы идти вперед. Только в России экономисты-западники продолжают как заклинание повторять, что генеральная линия была безупречно верна, реформы были прерваны в самый лучший момент, а все неудачи объясняются отдельными ошибками и "непоследовательностью". Похоже, чем более открытой страной становится Россия, тем более провинциальной делаются ее элиты. Да и общество, полностью занятое собственными проблемами, фактически не реагирует на происходящее в окружающем мире. Между тем общественное мнение России явно еще не готово к пониманию всего масштаба стоящих перед нами проблем. Думская оппозиция так и не выработала комплексной программы и предпочитает говорить языком лозунгов. Что касается либеральных средств массовой информации и стоящих за ними кругов, там вместо серьезного анализа сложившейся ситуации и поисков реальных ответов на вопросы, вставшие перед нами из-за глобализации, мы находим лишь рассказы о новых магических рецептах, заимствованных из латиноамериканского опыта. Ссылки на блестящие достижения далекого континента неизменно прикрывают беспомощность и невежество отечественных идеологов. И чем хуже идут дела у нас, тем более фантастическими представляются нам успехи людей, которых мы никогда в жизни не видели. До недавнего времени наши либеральные публицисты увлекались Чили и генералом Пиночетом. Сегодня в Чили вводят контроль за иностранными капиталовложениями и исправляют "перегибы" рыночных реформ. А у нас появилось новое увлечение - Аргентина. Аудитор Счетной палаты РФ Вениамин Соколов, побывав в этой замечательной стране и поговорив с тамошними чиновниками, обнаружил, что у нас приватизацию провели неправильно, а у них - правильно и эффективно. О чем и поведал официальному парламентскому журналу "Российская Федерация". Хотя технологию строительства потемкинских деревень любой русский чиновник сам знает, но такие же точно потемкинские деревни кажутся ему невероятно правдоподобными, если украшены пальмами. Вообще применять латиноамериканские меры в северной стране могло придти в голову только людям, либо крайне злономеренным, либо не имеющим элементарных понятий об истории и географии. Как ни крути, а затраты на воспроизводство рабочей силы получаются не такие, как в Латинской Америке. Поразительно, насколько сегодня у нас уровень дискуссии не соответствует серьезности положения, в котором мы находимся. Вместо того, чтобы проанализировать ситуацию, повторяют привычные заклинания о рыночной экономике и о вреде "административно-командных" методов, которые "вообще" неэффективны. Если так, то откуда они взялись? Почему после мирового кризиса 1929-32 года их стали применять почти повсеместно? Нет и не может быть методов, которые могли бы быть одинаково пригодны в любой ситуации и на любом историческом этапе. Командно-административные (или "мобилизационные") методы оказались эффективны, когда нужно осваивать новые территории, в условиях хозяйственной разрухи, расстроенного денежного обращения, разрушенных рыночных и технологических связей, социального хаоса, войны, наконец. Англичанин Дж.М.Кейнс увидел все это в Европе после Первой мировой войны и сделал вывод о непригодности для этой ситуации рыночного подхода. Потребовались еще десять лет и еще один мировой кризис, чтобы эту истину осознали политики. Напротив, советский опыт показал, что в условиях стабильной, развитой экономики со сложной системой взаимосвязей командные методы теряют эффективность. Потребительское общество нуждалось в рынке точно так же, как индустриализация требовала командных методов. Именно успех Советского Союза, ставшего благодаря применению этой "мобилизационной модели управления" развитой индустриальной державой, в послевоенные годы поставил в повестку дня вопрос о рыночных реформах. Если уж у нас модно стало приводить в пример Латинскую Америку, то нелишне вспомнить, как она развивалась на самом деле. Отечественные публицисты сейчас при каждом удобном случае рассказывают о том, как неэффективно там работал государственный сектор, как плохо управляли "популистские" правительства, пытавшиеся добиться экономической независимости. Но вот в чем парадокс: именно в тот период была создана более или менее современная инфраструктура, проведена индустриализация, возник средний класс. Тот самый средний класс, который затем радостно поддержал идеи приватизации и либерализма. Даже в Соединенных Штатах к западу от Миссисипи именно государство создавало в XIX веке железнодорожную сеть, именно оно в эпоху Рузвельта организовало строительство знаменитых "хайвеев", без которых нельзя представить современную Америку, именно оно в недрах военно-промышленного комплекса создало Интернет. Все это не имело к "рыночным стимулам" никакого отношения. Можно понять тоску среднего класса отсталой страны по более высокому уровню потребления, но сегодня перед Россией стоит совершенно другой вопрос. Для большинства населения проблема сейчас сводится просто к тому, чтобы выжить. Бессмысленно пугать "гиперинфляцией" людей, которые месяцами не видят денег. Временная стабилизация, обеспеченная политикой Примакова, не решила ни одной структурной проблемы, точно так же, как "оргия пьячного кейнсианизма" не сняла противоречий мировой экономики. Более того, кризис постоянно напоминает о себе, то внезапно охватившими страну перебоями с бенизином, то паническим ожиданием нового краха рубля. Рост цен на нефть в конце 1998 года позволил стабилизировать российцские финансы. Но одновременно мы увидели, насколько слабой, зависимой и уязвимой стала наша экономика. Достаточно небольшого колебания рыночных цен на один вид товара, чтобы обрушить огромную страну в хаос. Даже действия обычных спекулянтов на топливном или валютном рынке могут оказатьсмя для России катастрофическими. Заговор Запада здесь не при чем: жадность и безответственность опаснее любых заговоров. Финансовая ситстема так и не была реконструирована, а предлагаемые МВФ меры в этой области на самом деле трусливы и непоследовательны (опыт 1998 года в Японии показал, что без национализации банков государство не может эффективно проводить оздоровление финансовой системы). Управляемость в экономике постоянно под вопросом. А в условиях хозяйственного хаоса рыночные методы в принципе неприменимы. Делать на них ставку - все равно, что пытаться тушить пожар керосином. Что самое страшное, так это упорство идеологов, которые каждый раз доказывают, что пожар разрастается исключительно из-за того, что керосина вылито недостаточно. За кажущейся нелогичностью выступлений политиков и идеологов стоят совершенно конкретные интересы. Те, кто приватизировали самые доходные куски госсобственности, прекрасно знают, как решить проблему. Только это им невыгодно. Даже американский эксперт Джеффри Сакс, поработав в России несколько лет, заговорил о необходимости национализировать "Газпром". После этого Джеффри Сакса сюда приглашать перестали. Казалось бы за национализацию должны были бы ратовать коммунисты. Ведь это их лозунг. Но коммунисты боятся (или уважают) олигархов, пожалуй, даже больше, нежели представители других партий. Когда Сергей Кириенко в ходе недолгого своего премьерства завел речь о том, что государство должно забрать собсмтвенность "Газпрома", являющегося у нас в стране самым злостныим неплатильщиком налогов, именно коммунисты в Государственной Думе подняли бурю возмущения. Законодательство, позволяющее национализировать банки, "коммунистическое" большинство в Думе тоже принимать не торопилось. Национализация естественных монополий и прежде всего "Газпрома", а также нефтяных компаний и металлургии обеспечила бы немедленный приток средств непосредственно в бюджет. Если к этому добавить настоящую, а не понарошечную государственную монополию на производство водки, проблема наполнения бюджета окажется не столь уж сложной. Тогда, кстати, государство сможет позволить себе и низкие налоги. Что касается национализации прогорающих банков, то это уже просто пожарная мера, которая позволит лишь свести к минимуму ущерб, нанесенный экономике от их коммерческой деятельности. Можно написать хоть пятьдесят налоговых кодексов, можно даже понизить налоги, но собрать их все равно не удастся. Можно сколько угодно пугать детей "невидимой рукой рынка", но частные инвестиции все равно не придут до тех пор, пока государство само не запустит механизм экономического роста. Можно, наконец, долго рассуждать про врожденные таланты нашего народа, но специалисты будут все равно толпами бежать за границу, если правительство не начнет вкладывать деньги в развитие науки и новые технологии. Да, ввести мобилизационные методы в экономике легче, чем избавиться от них. Но пока мы никак не можем вырваться из тупика "рыночных решений". Либеральные идеологи правы в одном: законы экономики обойти нельзя. Именно поэтому, кстати, либеральные эксперименты в России так блистательно проваливаются, а Международный Валютный Фонд, учивший полмира как реорганизовать народное хозяйство, сам не может свести концы с концами. В том состоянии, в котором находится сегодня Россия, избежать инфляции невозможно, а эмиссия является единственным средством навести порядок в денежном обращении. Не "хорошим" или "плохим", а просто единственным. В этот тупик страну загнали именно либеральные реформаторы. Эффект Примакова Вопреки всем монетаристским теориям, резкое падение курса рубля оказало на экономику благотворное действие. Этот промышленный подъемом, The Moscow Times метко назвала "economic boomlet" (The Moscow Times, 14.08.1999). Товары российских производителей стали конкурентоспособны на мировом и внутреннем рынке. Угольная отрасль, считавшаяся бесперспективной, неожиданно стала прибыльной. Сталь, произведенная в России заполонила мировой рынок настолько, что западные страны, ратующие за свободу торговли, стали в срочном порядке вводить протекционистские барьеры. Это, однако, не остановило рост производства. "Deapite the high drama on both sides of the fence, neither U.S. nor Russian steelmakers appear to be suffering from the alleged dumping and thr anti-dumping penalties, - писала The Moscow Times. - While U.S. steel firms are posting healthy profits, no major Rusian steel plant has reported any layoffs. Indeed, several plants have been moving to install new equipment worth tens of millions of dollars. The Russian steelmakers have been able to switch toward other markets, with help from the recovery in Asia and strong growth in Europe." (The Moscow Times, 10.11.1999, p. 11.) Западные компании, ранее ввозившие потребительские товары в России, начали создавать на ее территории собственные производства, используя предельную дешевизну рабочей силы. К тому же экономическое оздровление (recovery) в странах Восточной Азии привело к новому подъему мировых цен на нефть. Кризис 1998 года ударил главным образом по среднему слою. Поскольку практически во всех компаниях расходы на управление и маркетинг были завышены, именно за счет их сокращения предприятия пытались преодолеть свои трудности. Московские и петербургские "яппи" оказались выброшены на улицу. Они же потеряли свои сбережения в банках. Резко подорожали типичные для их потребления импортные товары. И все же наметившийся экономический рост быстро позволил большинству из них снова встать на ноги. Появились новые рабочие места в растущих компаниях. Жить теперь приходилось скромнее, но в целом новые средние стои удержались на плаву. "До кризиса среднемесячный доход жителей 14 регионов России составлял около $55, а москвичей - около $95, - отмечала газета "Ведомости" в ноябре 1999 года. - Осенью этого года москвичи стали получать примерно $35, а жители других городов - $20. Уровень состоятельных людей - со среднедушевым доходом от $167 в месяц - сократился с докризисных 15% до 1%." И все же крушения потребительского рынка не произошло. Как радостно сообщила та же газета, "российские потребители сохраняют все признаки цивилизованного европейского подхода к покупке товаров". (Ведомости, 10.11.1999.) Парадокс в том, что начавшийся экономический рост лишь усилил кризис системы в 1999 году. Обнаружилась, что экономическая структура, создававшаяся ельцинским режимом на протяжении предшествующих 8 лет, в принципе не приспособлена для экономического роста. Увеличение промышленного производства привело к энергетическому кризису. Поскольку в течение длительного времени "нерентабальная" угольная отрасль систематически свертывалась, а все производители сырья переориентировались на экспорт, промышленность столкнулась с острым дефицитом ресурсов, особенно - в энергетике. Летом 1999 разразился бензиновый кризис. Вскоре затем начались проблемы с электроэнергией. Анатолий Чубайс, возглавивший к тому времени РАО "Единая Энерегосистема России", заявил в сентябре, что положение "беспрецедентно тяжелое" (НГ, 18.09.1999). Этот кризис, однако, как и все предыдущие был прямым результатом проводившейся прежде политики. Для того, чтобы преодолеть его требовались серьезные перемены, затрагивавшие интересы олигархов. Еще более серьезная проблема была связана с дефицитом инвестиций. "Насколько я могу себе представить, - писал в 1999 году известный экономист Андрей Колганов, - единственная отрасль, которая в состоянии потенциально мобилизовать ресурсы для модернизации, это газовая отрасль". Спрос на продукцию есть, а средств для обновления оборудования и расширения производства - нет. "Вполне возможно, что некоторе время будет продолжаться небольшой прирост валового внутреннего продукта за счет использования ныне простаивающих мощностей, но пока в этой экономике не просматривается никаких механизмов, которые бы позволяли мобилизовать инвестиционные ресурсы для ее модернизации, а без этого условия через какое-то время станет невозможен дальнейший экономический рост" (Россия в конце ХХ века, сс. 183, 182.). Промышленность требовала капиталов, а их не было. Как отмечал журнал "Власть" олигархи стратегическими инвесторами быть неспособны, ибо после августа 1998 года у них "нет ни своих денег, ни приличной кредитной истории" (Власть, 17.08.1999, № 32, с. 29). Государство же не имело средств, ибо все ресурсы отданы были олигархам. Для того, чтобы обеспечить поток инвестиций в промышленность необходима была экспроприация олигархов. Поскольку же левая оппозиция была либо сломлена, либо коррумпирована, единственная переспектива состояла в экспроприацит одних олигархов другими. Для того, чтобы удержать под контролем ситуацию необходима была консолидация элит, но единственным способом достичь ее было пожирание слабых сильными. Первой жертвой обострившейся борьбы за власть стало правительство Примакова. Россия - странная страна, где предстоящие государственные перевороты обсуждаются публично, а их сроки назначаются почти официально. Весной 1993 года Ельцин пообещал совершить переворот осенью того же года и слово свое сдержал. Весной 1999 года Ельцин промолчал, но московская пресса с начала мая была полна прогнозов относительно предстоящего переворота, а влиятельные политики на страницах прессы обсуждают его сроки. Известный правый политик Александр Шохин назвал даже дату: 13 мая правительства не стаенет. Формально причиной кризиса стало обсуждение в Государственной Думе импичмента президенту Ельцину. На самом деле все прекрасно понимают, что при действующей конституции отстранить президента от власти практически невозможно. Но подняв вопрос об импичменте, коммунистическое большинство Думы дало Ельцину повод начать политическое контрнаступление. Примаков просил депутатов отказаться от голосования по импичменту или перенести его на другую дату, что однажды уже было сделано. Но тут уже депутаты и особенно фракция КПРФ обнаружили, что отступать невозможно - в противном случае они будут выглядеть просто комично. К тому же часть руководства компартии явно готово было "подставить" кабинет Примакова. Стремительно растущая популярность премьера раздражала не только Кремль, но и многих лидеров оппозиции. Окружение Ельцина давно мечтало избавиться от кабинета Примакова. Строго говоря, это правительство для Кремля никогда не было своим. Назначение Примакова премьером было вынужденной мерой в условиях катастрофического кризиса, охватившего страну в августе. Мало того, что никто из либеральных политиков не имел в тот момент достаточной поддержки, чтобы взять управление в свои руки, но главное, никто и не готов был взяться за это. Кандидатов в министры воспринимали как политических самоубийц. Между тем за несколько месяцев правительство Примакова сумело смягчить остроту кризиса. Обещанной катастрофы не наступило, голода удалось избежать, рубль стабилизировался, начался даже небольшой экономический рост. Заработную плату стали платить более аккуратно. Несмотря на систематическую травлю правительства в прессе, его популярность неуклонно растет, что вынуждены признавать даже противники Примакова. Но именно из-за этого в Кремле стала нарастать решимость избавиться от премьера. Популярность правительства не просто угрожаела Кремлю, теряющему рычаги политической власти, но создавала условия, когда Примаков может предпринимать более решительные шаги. Начались разговоры о национализации части нефтяной промышленности, ряд крупных предприятий сами просятся назад в государственный сектор. Одновременно принимаются меры для того, чтобы приостановить разворовывание ресурсов страны олигархами, держащими в руках большую часть частного сектора. Изменилась внешняя политика России. Решительный жест Примакова, развернувшего самолет над Атлантикой и отказавшегося от визита в США в ответ на американские бомбардировки ЮгославииЮ, получил массовую поддержку. Война на Балканах выявила масштабы антиамериканских настроений в российском обществе, особенно - среди молодого поколения, которое западные журналисты по инерции продолжали обзывать опорой либеральных реформ. Причина тому не в солидарности с "братьями славянами" и уж тем более не в православной вере - большинство молодых людей в России и креститься правильно не умеют. Война в Югославии лишь дала им возможность выразить то, о чем они давно уже думали. На протяжении десяти лет Россия совершала односторонние уступки в обмен на обещание быть принятой в "цивилизованный мир" (как будто раньше мы были дикарями и варварами). В обмен на это мы получили нищету, унижение, упадок экономики. Все прекрасно помнят роль Запада в ельцинском перевороте 1993 года. Помнят и роль США в позорных выборах 1996 года, ставших циничным издевательством над демократией. Для молодежи либеральные реформы означают дефицит хороших рабочих мест, дорогое, но тем не менее вполне плохое образование, невозможность экономического роста и отсутствие жизненных перспектив. А главное, людям надоело, когда их постоянно унижают. Тухлые яйца и чернильницы, полетевшие в здание американского посольства, сигнализировали, что в стране произошел психологический перелом. Люди устали от чувства бессилия, от стыда за самих себя. Им хочется действовать, им хочется совершить что-то такое, чем можно гордиться. Неудачи американцев на Балканах стали предметом шуток - раньше в России шутили только над собственным правительством. Русские хакеры начали систематические атаки на официальные сайты в США, о чем с симпатией пишет молодежная пресса. Бульварная пресса является мощным индикатором общественного мнения. Один из бульварных еженедельников поместил на первой полосе портреты Клинтона и Милошевича с подписью "по ним плачет тюрьма". Другой даже опубликовал головоломку - по яичным пятнам надо определить какое из окон американского посольства попало в перекрестье оптического прицела. Корреспондент либеральной "Новой газеты" на Балканах признался, что мечтает о том, чтобы Черноморский Флот вошел в Адриатическое море, хотя сознает: это означает войну. Правительство Примакова прекрасно уловило смену настроений. С одной стороны, оно опирается на менеджеров военно-промышленного комплекса, оставшегося в государственном секторе, а потому и не развалившегося в отличие от приватизированной промышленности. С другой стороны, Примаков, в прошлом известный специалист по арабским странам, первый из видных политиков в России, отдающий себе отчет в значении Третьего мира. На практике это означает, что дистанцировавшись от США, Россия может завоевать поддержку большинства человечества. Ведя переговоры с МВФ о списывании части российского долга, правительство Примакова создает важнейший прецедент для стран должников. Разрабатывая дешевое, но эффективное оружие и поставляя его в развивающиеся страны, российский военно-промышленный комплекс не только зарабатывает валюту для государства, но и дает бедным странам шанс успешно противостоять агрессии богатого и избалованного высокими технологиями Запада. Россия уже не сверх-держава, не мировая империя, но именно это дает ей огромные преимущества. Отныне страны Третьего мира могут говорить с ней на равных. Перестав быть империей, Россия не только избавилась от комплекса вины, тяготевшего у нас над целыми поколениями образованных людей, но и стала потенциально куда более удобным партнером для народов Африки, Азии, Латинской Америки. Мы уже никому ничего не можем навязать. Но мы можем успешно сотрудничать и решать общие проблемы. Главная из них - обеспечить реальную независимость от Запада и США. Финансовая олигархия, живущая за счет разграбления собственной страны, просто не может найти себе места в новой ситуации. Элита, сформировавшаяся за годы правления Ельцина, чувствует себя неуютно. С каждым успехом правительства растет страх. В Кремле прекрасно понимают, что дальше так продолжаться не может. Двоевластие должно закончиться. Правительство левого центра сделало свое дело, ему пора уходить. Именно в этот момент на политической сцене вновь появился Черномырдин. Формально - в роли специального представителя президента Ельцина по Югославии. Зачем вообще нужен такой представитель, было на первых порах не вполне понятно. Все Министерство иностранных дел занимается почти исключительно Балканским кризисом. Министр иностранных дел Игорь Иванов и сам премьер Примаков - опытные дипломаты, прекрасно владеющие ситуацией. Напротив, Черномырдин никогда Балканами не занимался, дипломатического опыта не имеет - даже в годы премьерства он мало интересовался внешней политикой, которая находилась в ведении команды президента. К тому же Черномырдин имеет в России прочную репутацию человека, который непременно проваливает любое дело, за которое берется. Правда... не без выгоды для себя. Сперва циничные московские наблюдатели расценили назначение Черномырдина просто как попытку Кремля саботировать работу министерства иностранных дел и сорвать посреднические усилия России (тем самым подыграв друзьям из Вашингтона). Однако при ближайшем рассмотрении обнаруживается, что у Черномырдина есть и другие задачи. По мере того, как выясняется несостоятельность американской стратегии на Балканах, руководство США объективно начинает все более нуждаться в помощи России, чтобы выбраться из неприятностей, которые оно само для себя создало. Черномырдин, в отличие от Примакова и Иванова, человек вполне лояльный к интересам США, чего не скажешь об интересах собственной страны. Однако у него и у Ельцина есть и собственные интересы. Именно это, по всей видимости, и обсуждается. Черномырдин был единственно приемлемый для Запада и окружения Ельцина кандидат на пост нового президента России. Проблема в том, что он оказался абсолютно неприемлем для населения собственной страны. Его возвращение во власть могло бы стать возможно лишь в случае, если будут резко изменены правила игры. Демократическими процедурами такого достичь нельзя. Но если демократическими формальностями на некоторое время все равно придется пожертвовать, то Черномырдин уже не может считаться идеальным лидером - нужен был кто-то более жесткий и сильный. Кремль находился в поисках. 12 мая, точно в соответствии с опубликованными в прессе планами, правительство Примакова было отправлено в отставку. Думе предлагают утвердить новую кандидатуру кандидатуру - министра внутренних дел и главного полицейского страны Сергея Степашина. Черномырдин остается в резерве, а депуттатам напоминают, что если они три раза подряд проголосуют против доверия новому кабинету, правительство все равно будет назначено, зато Думу разгонят. Оппозиция обещала уличные протесты, но вместо этого стала обсуждать заведомо непроходимый импичмент. Впрочем, понять депутатов можно: они боятся не только разгона Думы, но и запрета оппозиционных партий и изменения избирательного закона таким образом, чтобы никто из опасных противников Кремля в новый парламент не прошел. Ельцинская конституция позволяет сделать это вполне законно. Фактически она предоставляет президенту право раз в два года совершать государственный переворот. Планы эти обсуждаются в печати вполне открыто и сочувственно. Ведь российская либеральная пресса обожает государственные перевороты и расправы с инакомыслящими. Черномырдину действительно было о чем говорить в Соединенных Штатах. Американской администрации надо как-то выпутываться из югославского кризиса, не теряя лица. Кремль может надавить на Белград, пытаясь сделать его сговорчивее - хотя бы настолько, чтобы Клинтон мог хоть что-то предъявить общественному мнению в собственной стране. А Черномырдину и Ельцину нужны гарантии Запада при решении собственных проблем. Ведь в жизни все может оказаться не так просто и гладко. Могут быть массовые волнения и даже восстания, депутаты могут отказаться расходиться. Придется применять силу. Необходимо, чтобы демократический мир все это одобрил, поддержал и оказал, по возможности, материальную помощь. Семь с половиной месяцев правления Примакова подошли к концу. В течение этого времени Россия получила в первый раз правительство, которое без большой натяжки можно назвать социал-демократическим. Причем не в понимании Блэйра и Шредера, а во вполне традиционном смысле. Технически это правительство было компетентным и эффективным, но политически потерпело полный крах. После августовского кризиса, когда олигархи были деморализованы и находились на грани банкротства, можно было подорвать их силу, национализировав нефтянные компании и банки. Можно было использовать время у власти для расширения политической базы правительства, мобилизации его сторонников. Ничего подобного сделано не было. Напротив, чувствуя угрозу, правительство началол отступать. Самое забавное, что именно кабинет Примакова в принципе мог протащить через Думу несколько законопроектов, которые должны были бы ублажить Международный Валютный Фонд. Ради сохранения у власти лево-центристского правительства парламентское большинство готово было бы пожертвовать даже интересами своих избирателей. В свою очередь Примакову пришлось бы взять на себя ответственность за непопулярные меры, принятые под давлением МВФ. Западные банкиры требовали увеличение налогового бремени, и без того, практически подавившего экономику России, сокращения социальных дотаций. Жертвами сокращений должны были стать образование, медицина, культура и даже инвалиды Чернобыля. Но желание избавиться от "левого" правительства в Кремле стало пересиливать даже стремление угодить МВФ. Тем более, что в качестве компенсации за отстранение "левых" от власти МВФ со своей стороны мог бы сделать определенные уступки, смягчив свои требования. Теперь, когда Примаков отставлен, "черная работа" по разорению собственного населения в угоду МВФ, у населения останется светлый миф о хорошем левом правительстве, которое пыталось защитить интересы народа и было за это отправлено в отставку. Как и все мифы, он не вполне соответствует действительности, но создал его сам Ельцин. Если Примаков остается в героях, то Коммунистическая партия, не сумевшая и не пожелавшая защитить "левое правительство", будет еще больше дискредитирована. Престиж Примакова еще до отставки был значительно выше, чем у депутатов и партийных лидеров. Теперь разрыв еще больше увеличится, а коммунистическим депутатам рано или поздно придется отвечать на неприятные вопросы избирателей. Быть может для левых сил это станет началом нового этапа, когда политическая монополия консервативого и оппортунистического зюгановского руководства КПРФ будет подорвана. Ельцин пока выиграл не так уж много. Он, как всегда, победил своих соперников, но что дальше? Новому правительству оставалось либо продолжать по инерции курс Примаккова, либо повернуть руль вправо. В последнем случае страну оджидало резкое обострение социального кризиса, а возможно и повторение августовского финансового краха. Вряд ли это сильно укрепит позиции МВФ. А отказ от поворота вправо делал всю операцию по устранению Примакова бессмысленной. Возникла патовая ситуация. Управлять ею Сергей Степашин мог, выйти из нее - нет. А потому, буквально с первого дня, для Кремля было ясно, что эта фигура переходная. Не просидев в кресле премьера и трех месяцев, Степашин был вынужден уступить его бывшему руководителю госбезопасности Владимиру Путину. Впрочем, несколько степашинских месяцев не прошли совершенно впустую. Соглашение по Югославии, принятое министрами иностранных дел России и G7, тоже ничего не решало, но давало Западу спасительный шанс. Теперь у Кремля появлялась возможность давить на Белград, не провоцируя слишком большого недовольства в собственной стране, ведь формально предполагает какую-то роль и для Организации Объединенных Наций и для самой России. И даже упоминает сохранение территориальной целостности Югославии. Правда, дело подпортили НАТОвские пилоты, тремя меткими выстрелами разбомбившие китайское посольство в Белграде. Мало того, что волна антиамериканских протестов прокатилась по Китаю, она вновь подогрела антиамериканские настроения. А главное всем в очередной раз стало ясно, что, как говорят в России, "не так страшен черт, как его малюют". Если при всей своей мощи Соединенные Штаты два месяца подряд не могут справиться с маленькой Сербией, одновременно демонстрируя, по словам одного из либеральных (!) депутатов Думы, полнейшую безответственность и разгильдяйство, почему мы в огромной России так боимся американцев? До недавнего времени в России считали бестолковость и неэффективность нашей исключительной национальной чертой. Сегодня мы видим, что мировой лидер - ничем не лучше. И следовательно, у нас появляются причины относиться с большим уважением к самим себе. Ельцина и его окружения подходит к концу. И дело не только в сроке его президентства - до 2000 года. Это можно и продлить. Дело и не в его ухудшающемся здоровье, хотя рано или поздно природа возьмет свое. Дело в полном банкротстве неолиберальной экономической модели - в России и по всему миру. Ресурсов для продолжения расточительной нео-либеральной политики просто нет. Именно вынужденное признание этого факта Кремлем в сентябре прошлого года привело к власти Примакова. Сейчас возникла иллюзия нормализации, но возврат к старой политике очень быстро приведет к повторению тех же кризисов. Наконец, настроение в обществе изменилось. Люди больше не хотят быть просто жертвами. Депутаты, наученные опытом 1993 года, скорее всего не будут особенно сопротивляться. Правительство подчинилось решению президента. Но миллионы людей в России мало думают о конституционных полномочиях президента. Они просто ненавидят Ельцина и его американских покровителей. А потому события могут принять непредвиденный поворот. Многие революции начинались с попыток старой власти сместить умеренно реформистское правительство. В итоге общество сравнительно быстро получала новых лидеров, куда более радикальных. В окружении Ельцина отдавали себе отчет и в этом. А потому совершить решительный шаг оказывалось нелегко. Дилеммы "семьи" Видимо закономерно, что разговоры о возможной отмене выборов у нас в стране начинаются всякий раз, когда избирателям предстоит решать судьбу президента. Четыре года назад, когда Ельцину предстояло бороться за сохранение своего поста с Зюгановым, а рейтинг действующего главы государства был не более 6%, прогнозы об отмене голосования выглядели очень убедительно. Бывший министр внутренних дел Анатолий Куликов, недавно признался в интервью "Независимой газете", что в марте 1996 года уже и решение об отмене выборов было готово и указ о запрете Компартии, короче - государственный переворот по полной программе. Но в последний момент президент передумал. Выборы состоялись в срок, а вместо танков применили "избирательные технологии" - и результат достигли ничуть не хуже: Ельцин остался в Кремле, а олигархия при деньгах. В 1999 году Кремль столкнулся с теми же проблемами, с которыми имел дело в 1996, но при гораздо менее благоприятных обстоятельствах. В 1996 году никто не собирался отменять выборы просто из нелюбви к избирателям. Вопрос перед Кремлевской верхушкой стоял совершенно в иной плоскости: как обеспечить сохранение власти для Ельцина и его окружения? Если это можно сделать через выборы, законным порядком - что же может быть лучше. Но не менее существенно другое. В Кремле твердо знали, что ни при каких обстоятельствах команда президента власти не отдаст. Дело здесь было не в страхе перед коммунистами, а в трезвом понимании того, что смена власти повлечет за собой катастрофические последствия. И в 1996 году и сейчас суть проблемы была сформулирована предельно откровенно: стране грозит "передел собственности". Сколько бы ни рассуждали либеральные экономисты о построении рыночной экономики, собственность и власть в России остаются теснейшим образом переплетены. В Восточной Европе за время либеральных реформ удалось создать некое подобие правящего класса. Эта группировка устойчива и самодостаточна. Она не только может благополучно пережить смену власти, но успешно управлять ею в своих интересах. Когда антикоммуниста Леха Валенсу на посту президента Польши сменил бывший коммунист Квасьневский, а люди, контролирующие финансовый капитал, спокойно продолжали свои дела. Сменяющие друг друга правительства должны были сами искать у них одобрения. В России ситуация сложилась иначе. Войдя в капиталистический мир в качестве сырьевого придатка Запада, наша страна так и не смогла сформировать собственную национальную буржуазию. Вместо единого, более или менее структурированного правящего класса - многочисленные группировки, клики, банды и "семьи". Внутренний рынок страны слабо интегрирован, наиболее динамичные производства работают на экспорт, но выжить без остальной страны они не могут. Поддержанием экономической и политической устойчивости занимается государство, оно же не дает обществу распасться на соперничающие группировки. Без государства ни одна деловая империя в России 90-х бы не возникла и не выжила бы. Многие "первопроходцы рынка" давно сошли со сцены именно потому, что не поняли этой простой истины. Отношения с государством строятся не на формальном договоре, а на личных связях, взаимопомощи и взаимном доверии между определенными группами предпринимателей и чиновников. Это уже не коррупция, а система, без которой не может существовать ни государство, ни бизнес. Описывая отношения между дочерью Ельцина Татьяной Дьяченко, банкиром Александром Мамутом, нефтяным магнатом Романом Абрамовичем, политиком Анатолием Чубайсом и олигархом Владимиром Потаниным, деловая газета "Ведомости" писала: "Что это, если не классическая old boy network по английскому образцу? Все вместе учились, все друг другу доверяют (поэтому, например, Мамут не верит в кремлевскую коррупцию, а Татьяну Дьяченко называет великой альтруисткой). Все вместе пьют кофе в парижских кафе, катаются на лыжах в Швейцарии". Все это продолжение традиций, сложившихся еще в конце советской эпохи. "В каждом московском поколении были "золотые" мальчики и девочки с дорогими машинами и папами во Внешторге или адвокатских кругах. "Хорошие семьи" всегда держались вместе. Вот и Мамут женат на бывшей жене внука Брежнева. Мало кто из отпрысков этих семей нищенствует или бунтует. Особенно к 40 годам" (Ведомости, 11.10.1999.). Группировка, сложившаяся вокруг нынешнего президента, получила название "семья" не только потому, что центральной фигурой в ней является дочь Ельцина. Гораздо важнее, что сами отношения между партнерами здесь строятся совершенно неформально, по-семейному. Здесь не все друг друга любят, но все друг с другом неразрывно связаны. Приход во власть нового человека немедленно разваливает систему. И не так уж важно, кто этот новый человек - Зюганов, Лужков или Лебедь. Практически все деловые группировки зависят от перераспределения ресурсов. Тот, у кого власть, обеспечивает господствующее положение своей "семье". За помощь на выборах надо расплачиваться. Ресурсов в стране мало, а претендующих на них много. Организовать полноценный экономический рост нынешние элиты неспособны. Специалисты по захвату собственности просто не могут стать эффективными руководителями производства - у них совершенно другой тип мышления. Бывшую всенародную собственность поделили незаконно, а потому передел всегда возможен. Более того, он необходим - события августа показали, что в стране слишком много олигархов. Экономика, резко сократившаяся в объеме за время реформ, уже не может обеспечивать благополучное существование такому большому количеству "деловых людей". Концентрация капитала становится настоятельной необходимостью, но единственно доступным механизмом становится экспроприация. Вопрос в том, кто кого будет экспроприировать? К тому же в России мирно уйти редко кому удается. У нас в стране из большого бизнеса уходят, как правило, на кладбище. Поскольку реальной рыночной инфраструктуры нет, а правовые основы режима сомнительны, перераспределение сфер влияния просто не может пройти гладко. Тут государственное вмешательство может даже оказаться наиболее мирным способом разрешения конфликтов между собственниками. В такой ситуации любая смена власти оборачивается потрясениями и в той или иной форме насилием, даже если будет соблюдена демократическая процедура. В 1996 году крупнейшие олигархи, понимая это, предпочли договориться между собой. В 2000 году сделать это будет уже труднее - ресурсы исчерпаны, соперничество обострилось. А главное, в прошлый раз предстояло договориться о сохранении статус кво, который не всех устраивал, но был все же лучше неопределенности. Сейчас же предполагается уход Ельцина и появление нового лидера. Значит предстоит заключить новый договор, а это куда сложнее. К тому же где гарантии, что договор будет выполнен. Добровольно отдать власть при таком положении дел может только самоубийца или идиот. Отсюда вовсе не следует, что нынешняя кремлевская "семья" мечтает об отмене выборов или перевороте. Точно так же ясно, что главная проблема не в том, что Ельцин, по выражению генерала Лебедя, решил "умереть президентом". Просто для кремлевской "семьи" все труднее оказывается сохранить свое положение без сохранения нынешнего президента. Ельцин сам сделал все, чтобы не допустить появления наследника. В любом политике из своего окружения, способном стать ему заменой, он видел опасность для себя. Сегодня "семья" с удоволльствием бы поддержала "ельцинизм без Ельцина" - но поздно. Удобного для "семьи" политика раскрутить и избрать на пост главы государства за оставшийся до выборов год уже невозможно. Время упущено. Допустить избрания чужого человека на ключевой пост - смерти подобно. А тем временем натиск на позиции "семьи" усиливается. Трагично лишь то, что нападают на власть не возмущенные массы, а ее же собственные недавние союзники и сообщники, которые не только ничем не лучше действующей власти, но во многих отношениях даже хуже. Впрочем, и это будет неточно. В современной России нет борьбы между властью и оппозицией. Нет даже борьбы за власть. Есть только борьба внутри власти. С приходом к власти Евгения Примакова в правоохранительных органах оживились попытки хоть как-то ограничить разгул коррупции. Генеральный прокурор Юрий Скуратов поплатился за это своим креслом (причем премьер Примаков не только не выступил на его защиту, но и солидаризировался с Кремлем). Поскольку Ельцин не мог открыто объявить об истинных причинах отставки, ее мотивировали "неэтичным поведением" прокурора, которого уличили в свидании с двумя легкомысленными девицами. Доказательством прокурорского грехопадения служила видеозапись, сделанная скрытой камерой. Та же видеозапись, однако, служила и доказательством заранее спланированной провокации. Проблема была в том, что согласно конституции отстранение Скуратова требовало одобрения Советом Федерации. А сенаторы-губернаторы заартачились. 17 марта 1999 года они отказались утвердить указ президента о смешении генерального прокурора. Как отмечала обозревалель газет "Континент" Сергей Обухов, тем самым Совет Федерации "подавляющим большинством влепил пощечину кремлевскому клану". (Континент, март 1999, № 12, с. 3.) . В ответ власти продемонстрировали скандальную пленку по телевидению (в первый раз, правда, в сокращеном виде). В отличие от Соединенных Штатов подобные методы в России оказались совершенно неэффективны, вызвав скорее симпатию к жертве провокации. А государственное телевидение, продемонстировавшее порнографическую пленку, поставило себя в весьма щекотливое положение. Против Скуратова возбудили уголовное дело, которое с треском провалилось. Попытки прокурора вернуться в свой кабинет присекались охраной здания. Не имея возможности назначать и снимать генерального прокурора, Ельцин стал назначать и снимать исполняющего обязанности руководителя прокуратуры. В итоге Россия на много месяцев получило сразу двух генеральных прокуроров - одного законного, но не действующего, другого действующего, но незаконного. Смена правительств в этой ситуации ничего не изменила. Евгения Примкова на посту премьера сменил Сергей Степашин, затем Степашина - Владимир Путин, а генерального прокурора в стране все не было. Раскол внутри власти обострился из-за президентских амбиций Ю.М.Лужкова. Для этого ему необходимо было политически перерасти границы своего "удельного княжества". Но любая попытка консолидировать региональные элиты помимо Кремля означала автоматическое нарушекние всего хрупкого политического равновесия, на котором держалась ельцинская "вторая республика". Ситуация московского градоначальника напоминала старый грузинский анекдот. Таксист едет на красный свет и объясняет перепуганному пассажиру: спокойно, я мастер. И вдруг, увидев зеленый, резко жмет на тормоза: вдруг там другой мастер едет? В этой обстановке Лужков сделал, как ему показалось, наиболее естественный и правильный ход. Он решил договориться с наиболее "сильными" региональными лидерами, собравшимися в блоке "Вся Россия". Здесь собрались типичные российские "касики", к тому же - настоящие специалисты по выборам. Помните, как господин Шаймиев, грубо нарушив закон о выборах, сделал себя единственным кандидатом на пост президента в республике Татарстан? Народ поддержал - тоже больше 90% голосов! А помните замечательную стенограмму селекторного совещания господина Рахимова с башкирскими районными начальниками, опубликованную в оппозиционной прессе? Республиканский лидер внедрил тогда новую избирательную технологию. Он пообещал отключить отопление и электричество в районах, где за Ельцина будет отдано недостаточно голосов. Районное начальство, естественно, постаралось. Выборы в городское собрание Петербурга, проведенные мэром Яковлевым, тоже всем хорошо запомнились. Убийство, подлоги, чего только не было! В общем выборы прошли успешно. Теперь в Питере очень хорошее городское собрание и мэр вполне доволен своими депутатами. То, что все эти губернаторы объединились в одной команде, совершенно не удивительно. Гораздо интереснее задуматься о том, что объединило их с Лужковым. Ведь, в отличие от московского мэра, у деятелей, создавших "Всю Россию", президентских амбиций нет. Большинство из них уже и так президенты - в автономных республиках. До недавнего времени лидеры автономий державным патриотизмом особо не отличались. А уж Шаймиев вообще грозил выйти из состава России. Он ведь, в некотором роде, субъект международного права. Лидер Ингушетии Руслан Аушев тоже не самый отчаянный сторонник "единой м неделимой".Если все они дружно решили поддержать одного из кандидатов в российские президенты, то в этом явно должен быть какой-то интерес. Имперская риторика Лужкова, казалось бы, должна их отпугивать. Но нет, здесь все в порядке. Они явно не верят ни слову из того что говорит московский мэр. А потому готовы с ним сотрудничать. Скорее всего решение Лужкова о союзе с Шаймиевым и его друзьями свидетельствует о глубоком кризисе первоначального политического проекта столичного мэра. Надежда на то, что опираясь на московский опыт и деньги можно будет получить массовую поддержку в стране и создать крепкую власть явно не оправдываются. Московский мэр остается по-прежнему неспособен влиять на события за пределами своей вотчины. Политическая база губернаторов - классическая "клиентелла" латиноамериканского типа - личная преданность вождю вознаграждается доступом к общественным ресурсам и неформальным влиянием в среде себе подобных. Эта модель отношений весьма устойчива (по крайней мере до тех пор, пока деньги не кончатся). Но у нее есть и свои минусы, которые обнаружились при партстроительстве. В "Отечестве" много начальников разного ранга, но нет активистов. Политическая борьба для нового партхозактива - в новинку. Вывести некоторое количество добродушных обывателей на площадь таким образом можно. Мобилизация масс происходит привычными методами - прислали автобусы, отпустили людей с работы, проконтролировали, чтобы не разбежались по дороге. На выборах это не работает. А главное, за пределами Москвы начальники будут играть в ту же игру, только - в свою пользу. Совершенно не очевидно, что дружба Лужкова с Шаймиевым прибавит московскому мэру авторитета в Казани. Но это и не важно. Главное, что в Казани умеют считать. Не зря же там трудился сам Лобачевский, открывший пересекающиеся параллельные прямые! Как известно, у нас, чтобы договориться, надо поделиться. Блок московского правителя с другими удельными князьями фактически означает отказ от претензии на царскую власть. В обмен на поддержку региональных лидеров, Лужков должен по крайней мере пообещать своим коллегам такую меру независимости, что сама должность кремлевского президента рискует превратиться в чисто номинальную. Разумеется, эти обещания, как и любые другие, могут быть впоследствии нарушены, но сделать это будет не так-то просто, ведь автономные президенты тоже не лыком шиты и свои меры примут. Распадом страны у нас принято пугать друг друга вот уже скоро десять лет. А она все стоит. Период полураспада России оказался исключительно долгим. На самом деле формой распада стало не создание новых государств, а именно развитие "ксикизма" по-русски. Но политический процесс вступает в новый цикл. Замена Ельцина на Горбачева стоила нам потери Союза. Ясно, что борьба за власть в Кремле была не единственной, даже не главной причиной этого, но именно она подтолкнула окончательный развал. Логика здесь проста. Политик, удерживающий власть, стремится сохранить целостность страны, ибо это его владения (пожалуйста, не надо искать иных причин). Напротив, политик, борющийся за власть, вполне может пожертвовать частью земель, ведь они еще не стали его личными вотчинами. Сегодня стоит вопрос о замене уже для Ельцина и ставки предельно высоки. Скорее всего разрывание страны на части будет происходить под грохот патриотической риторики - так населению спокойнее. Лужков прежде всего лидер московской деловой группировки и в борьбу за президентское кресло вступил не только из-за личных амбиций. Интересы этой группировки надо охранять, в том числе и от "жадных провинциалов", которые могут захотеть использовать государство для перераспределения ресурсов в свою пользу. Находясь в Москве легко говорить об общих интересах, но по отношению к стране в целом столичная элита - одна из самых своекорыстных и "сепаратистских". Разумеется, сепаратизм Москвы имеет определенные пределы. Благополучие столицы зиждется на перекачивании финансовых ресурсов с периферии в центр - это логика капиталистического рынка (по той же логике финансовые ресурсы России аккумулируются на Западе). Централизация капитала позволяет эти ресурсы выгоднее использовать. Ясное дело, Лужков заинтересован в том, чтобы единое экономическое пространство до известной степени сохранилось. Парадокс в том, что команда Ельцина в 1991 году рассуждала точно так же. Исходя из очевидных экономических преимуществ России по отношению к ее политической периферии, эта команда готова была допустить распад Союза в глубокой уверенности, что "республики от нас все равно никуда не денутся". Между тем логика политической дезинтеграции требует иного, а локальные финансовые центры начинают напрямую работать с западными. От бывшей метрополии стараются удалиться даже себе во вред, ибо бюрократия не всегда думает об экономике. Превращение Российской Федерации в некое современное подобие Священной Римской Империи или поздней Киевской Руси - далеко не единственная опасность, связанная с консолидацией региональных лидеров вокруг Лужкова. Как известно, плюрализм - залог демократии. Английские пуританские секты, селившиеся в XVII веке в Америке, были отнюдь не демократичны. Но их было много и они уравновешивали друг друга. Отсюда знаменитое американское понимание демократии как системы сдержек и противовесов. Не удивительно, что из всех демократических принципов в России прижился именно этот. Но тут уж не до жиру. Объединение региональных элит и их попытка поставить под свой контроль нижнюю палату означает нарушение сложившегося равновесия. Это может иметь далеко идущие последствия. В Америке нарушение равновесия между региональными элитами привело в прошлом веке к гражданской войне. У нас последствия будут, по крайней мере на первых порах, не столь кровавыми. Региональные элиты, не вошедшие во "Всю Россию" и явно не ставшие частью "Отечества", тоже объединяются. Плюрализм избирательных нарушений до сих пор оставался у нас единственной реальной гарантией свободы выбора. Чем более консолидированы местные элиты, тем меньше плюрализма, тем меньше зависит от воли граждан. Ясно, что пока региональные элиты фактически бесконтрольны, в России не будет ни полноценной демократии, ни настоящего федерализма. Борьба за власть внутри самой власти не может кончиться ничем хорошим. Более того, враждующие элиты все меньше интересуются проблемами страны, а народ для них - не более, чем электорат, на который нужно воздействовать пропагандистскими т ехнологиями, да и то лишь в той мере, в какой нельзя применить фальсификацию и прямое принуждение. Беда в том, что попытки призвать к порядку региональных автократов сами по себе не всегда укрепляют демократию. Расцвет "касикизма" в Латинской Америке пришелся на первую половину нашего столетия. И, что греха таить, военные диктатуры утвердившиеся на континенте в 60-е и 70-е годы, оказались наиболее эффективным орудием для борьбы с этим злом. Армия как единственная организация с общенациональной структурой была заинтересована и способна подавить "касикизм". Правда - ценой одновременной ликвидации гражданских свобод. Ответом Кремля на политику Лужкова стало появление во главе правительства бывшего начальника госбезопасности Владимира Путина. Безликие левые К концу политического цикла 1995-2000 годов оппозиция подошла не влучшем состоянии, нежели власть. В 1995 году возрожденная коммунистическая партия претендовала на роль выразителя массового недовольства и политической силы, способной принести стране перемены. Она была получила для этого все возможности, ибо массовое голосование за оппозицию на думских выборах 1995 года свидетельствовало о том, что страна левеет и хочет перемен. Но ельцинская конституция 1993 фактически не давала возможности оппозиции парламентским путем придти к власти. Бессильная Дума могла бы стать политической трибуной, но не инструментом политической и социальной реформы. Интегрировавшаяся в думские структуры, принявшая правила игры парламентская оппозиция все более коррумпировалась - и в политическом, и в моральном и даже в прямом смысле. Она быстро утрачивала решимость к борьбе, связь со своими сторонниками на местах. Аппаратная грызня привела к выдвижению на первый план людей бесцветных, но лояльных по отношению к руководству. А сами лидеры КПРФ все менее были похожи на левых. Геннадий Зюганов всегда симпатизировал национализму, с подозрением относился к "западничеству", с которым тесно связана русская революционная и марксистская традиция. Но в 1995 году еще можно было провести четкое различие между консервативно-почвенническими настроениями Зюганова и партийной идеологией. В период 1995-99 годов Зюганов и его окружение проигрывали власти в любом конфликте. Единственное, в чем они преуспели, это в подавлении внутренней оппозиции. Теперь можно с полной уверенностью сказать, что идеология Зюганова стала идеологией партии. Социалистические идеалы сменил державный-патриотизм, на самом деле - обычная идеология провинциального консерватизма. С такой идеологией партия бессильна предложить стране программу модернизации, она потеряна для молодого поколения, для людей образованных, для городских жителей. В рабочих районах "красного пояса" популярность КПРФ стремительно падает. И дело не в том, что массы недостаточно патриотичны, а в том, что любовь к родине несовместима с бездарным почвенническим консерватизмом. Патриотические лозунги становятся пустой бессодержательной риторикой, за которой скрываются безынициативность, беспринципность и оппортунизм. После августовского финансового краха общественное мнение в России явно "полевело". Но за 4 года работы в Думе руководство компартии себя явно дискредитировало, а лидеры двух других фракций, полностью подконтрольные КПРФ, вообще потеряли собственное политическое лицо. Если в 1995 году голосование за коммунистов было единственным способом выразить недовольство системой, то в 1999 году компартия сама воспринимается как часть системы, причем далеко не лучшая. Недовольство властью дополняется неприязнью к оппозиции. Геннадий Зюганов уже не воспринимается как единсмтвенная альтернатива Ельцину. Более того, предав в мае левоцентристское правительство Евгения Примакова, руководство КПРФ явно подорвало доверие к себе избирателей. За прошедшее с тех пор время популярность отставленного Примакова продролжала расти, а популярность КПРФ падала. Коммунисты в Думе даже не решились даже полностью отвергнуть пакет мер, предложенных властью по согласованию с МВФ. Вместо решительного "нет" прозвучало нечто невнятное: все, что полезно для страны, примем, а вредное отвергнем. Хотя сами же лидеры КПРФ еще недавно объясняли, что ничего полезного для России от МВФ ждать не приходится. Другое дело, что слабость КПРФ вовсе не примирила с нею ельцинскую команду. Как раз наоборот. Чем более слаба компартия, чем она беспомощнее, чем мнеее она способна угрожать власти, тем сильнее соблазн добить ее, а заодно, "под шумок" решить и другие проблемы. Число людей воздерживающихся от голосования или голосующих против всех возрастает из года в год, но большинство граждан страны все же явятся на избирательные участки и попытаются выразить свою волю. Теоретически кризис КПРФ в сочетании с полевением общества дает шанс на возрождение в России демократических левых. На самом деле, однако, все обстоит гораздо сложнее. Партии и движения демократических левых, весьма активные в период 1991-93 годов, впоследствии пришли в упадок или распались не выдержав совместного давления ельцинской власти и зюгановской КПРФ. Партия труда распалась. Социалистическая партия трудящихся резко сократила свою численность и влияние. В преддверии выборов была создана коалиция четырех небольших организаций - Социалистической партии трудящихся, Союза Труда и Народоволастия, Партии Самоуправления Трудящихся и Союза Реалистов-Движения за новый социализм. В совместной декларации заявляется о намерении не только вместе идти на выборы, но и создать впоследствии Объединенную Социалистическую партию. Лидером блока был назван генерал Андрей Николаев, бывший командующий пограничными войсками России. Несмотря на почти революционные названия, все эти организации весьма умеренные, пытающиеся завоевать доверие западной социал-демократии. Политическое лицо коалиции остается неясным, лозунги невнятными, никакой связи с массами у нее нет. Хотя будущее объединенных социалистов и не до конца ясно, большого оптимизма оно не вызывает. Попытка создавать новое левое движение в России не может увенчаться успехом, если основываться на умеренности. Левые сегодня обречены на радикализм, если, разумеется, они серьезно хотят играть роль в политической жизни. Именно консерватизм и оппортунизм подорвали позиции КПРФ. Занять позицию "справа от КПРФ" вряд ли кому удастся. Нет такой позиции. Другое дело, что современный радикализм не может основываться на идеях вчерашнего дня. Нужно говорить о национализации крупнейших сырьевых монополий - этого, судя по опросам, хочет большинство народа. Но невозможно мечтать о возврате в прошлое. Можно и нужно требовать увеличения государственного вмешательства в экономику, но невозможно поддерживать нынешнее государство - насквозь коррумпированное, неэффективное и по сути своей антинародное. Оно должно быть радикальным образом преобразовано. Можно и нужно добиваться децентрализации - но не путем передачи власти самодурам губернаторам и алчным местным элитам. Как раз наоборот - смысл децентрализации в распространении демрократии на места, т.е. в политическом и социальном разгроме местных элит. Такую программу сейчас не готова выдвинуть ни одна политическая сила. Более того, сами массы настолько деморализованы (и отчасти деклассированы), что трудно ожидать стихийного давления "снизу". У населения появилось некоторое понимание противоречий между собственными интересами и интересами элит (включая "оппозиционные" и "местные"), но нет ни навыков самоорганизации, ни веры в собственные силы. Перед страной стоят проблемы, для решения которых нужна, в сущности, настоящая революция, однако пока нет надежды, что эту революцию совершат "сверху", точно так же как нет причин в ближайшее время ждать революционного подъема "снизу". И все же нынешняя патовая ситуация не может сохраняться бесконечено. Политическая апатия тоже не может продолжаться вечно. Малейшие признаки экономического роста обнажают социальные конфликты. Страна на пороге нового политического цикла, который даст толчок к появлению новых политических организаций и новых лидеров. Ждет ли нас возрождение или окончательный развал страны - покажет будущее. Стратегия дестабилизации К осени 1999 всем стало ясно, что время Ельцина в России кончается. И дело не в том, что конституция 1993 года запрещает президенту баллотироваться на третий срок. Политическая и экономическая модель, созданная в результате октябрьского переворота 1993 года, полностью исчерпала себя. В стране просто нет ресурсов для поддержания системы олигархического капитализма. Нет средств на инвестиции, нет возможности содержать паразитические элиты и развращенный ими средний класс. Единая команда олигархов, порой соперничавших между собой, но совместными усилиями контролировавших страну, распалась на соперничающие группировки, ведущие войну на уничтожение. "После 17 августа 1998 власть и крупный бизнес друг другу более не доверяют и совместные дела вести не будут. Эпоха олигархического капитализма в России закончилась," eiinoaoe?iaae ?o?iae "Aeanou". Это заявление было несколько преждевременным. Как признавал тот же журнал, нaniio?y ia e?ooaiea oeiainiaie nenoaiu, ieeaa?oe nio?aieee eiio?ieu iaa e?oiiaeoeie nu?uaauie i?aai?eyoeyie no?aiu. "Iiea a Oaiou-Iaineeneii ie?oaa anou iaoou, a a Eo?neie iaeanoe - iaaieoiay aiiiaeey, aoaoo ?eau e ieeaa?oe" (Власть, 17.08.1999, № 32, с. 29). Власть раскололась на две группировки. С одной стороны - окружение Ельцина, так называемая "семья", объединившаяся вокруг дочери президента Татьяны Дьяченко, президентской администрации, банкира Бориса Березовского и нефтяного магната Романа Абрамовича. С другой стороны - лидеры местных элит, собравшиеся вокруг мэра Москвы Юрия Лужкова. Конфликт между ними становился все более острым и к началу осени стало ясно - идет борьба на уничтожение. Информационная война Информационная война, разразившаяся в России летом 1999 года, была далеко не первой. Но на сей раз, в отличие от предыдущих, она была объявлена совершенно официально. Еще до того, как газеты и телестанции, принадлежащие двум олигархам - Владимиру Гусинскому и Борису Березовскому - обрушили на голову читателей и слушателей очередную порцию грязи, журналисты всех направлений несколько недель смаковали предстоящее сражение, цинично обсуждая его причины и пытаясь предсказать результаты. Все началось с краха рубля в августе 1998 года. До этого положение основных олигархических групп в стране казалось довольно стабильным. Большинство таких групп имело однотипную структуру, включая в себя компанию, экспортирующую сырье на мировой рынок, банк, аккумулирующий прибыли, и средства массовой информации, пропагандирующие преимущества неолиберального капитализма. За счет продажи сырья импортировались потребительские товары с Запада, которые покупал растущий столичный средний класс (он же был основным читателем общенациональных газет и социальной базой режима). Из тех же средств выделялись деньги на подкуп чиновников, политиков и журналистов. Все группировки представляли себой ту или иную форму симбиоза чиновников и предпринимателей. Но формы их взаимодействия были различны. В одних случаях денежные мешки контролировали коррумпированных чиновников. В других, напротив, чиновники командовали предпринимателями. Последние группы складывались вокруг сильных региональных лидеров. Влияние губернаторов определялось их способностью контролировать ресурсы на своей территории и управлять волеизъявлением граждан во время голосования. Чем более откровенной была практика фальсификации выборов, тем более тесными оказывались отношения местной власти и бизнеса. Наиболее сильные территориальные группы сложились в Москве и Татарстане, возглавляемые мэром столицы Юрием Лужковым и президентом Татарстана Ментимиром Шаймиевым. Уникальное положение Москвы как ведущего финансового центра давало местной бюрократии неоценимые преимущества. Татарстан имел нефть и промышленность, сохранявшую определенную ценность даже в условиях спада. Обе территории имели твердую власть: их руководители избирались 90% голосов (Шаймиев даже без конкурентов), а в местных законодательных органах не было ни одного оппозиционера. Региональные лидеры создавали свои банки и финансовые группы, устанавливали контроль над местной прессой. Особняком стояла группа Гусинского, которая специализировалась на развитии средств массовой информации и культивировании отношений с политиками. Имея собственную финансовую структуру (МОСТ-банк), традиционно связанную с московской городской администрацией, она не имела серьезных позиций в сфере сырьевого бизнеса. В группу Гусинского (Мост-медиа) входят телекомпания "НТВ", радиостанция "Эхо Москвы", ежедневная газета "Сегодня", еженедельники "Семь дней", "Общая газета", "Итоги", спутниковый канал "НТВ +". В 1996 году все средства массовой информации развернули мощную кампанию в поддержку Ельцина, что в значительной мере предопределило исход выборов. Правда, еще большее влияние на избирателя оказали публичные предупреждения, сделанные в той же прессе о том, что в случае победы коммунистов Ельцин и его команда все равно власти не отдадут и будет гражданская война. После победы над коммунистами единый блок олигархов распался, поскольку началась борьба за раздел остатков государственной собственности. Тогда разразилась информационная война между ОНЕКСИМ-банком и Березовским. ОНЕКСИМ-банк опирался на газеты "Русский телеграф" и "Известия" (позднее слившиеся). Березовский сосредоточил в своих руках крупные пакеты акций двух телевизионных каналов (ОРТ и ТВ-6 - 16% и 26% соответственно). Он спонсировал "Независимую газету" и журнал "Огонек", дал гарантии под кредит убыточных "Новых Известий". При этом Березовский никогда не пытался приобрести издания целиком или даже контрольный пакет. Его власть покоилась на личных отношениях с редакторами и журналистами. Как выразился один московский предприниматель, "Гусинский покупает газеты, а Березовский покупает людей". Сам Березовский постоянно подчеркивал, что в качестве акционера никогда не вмешивается в работу средств массовой информации. Борьба Березовского с ОНЕКСИМ-банком кончилась примирением, но крупные пакеты акций бывших госпредприятий отошли к ОНЕКСИМ-банку. После этой неудачи Березовский стал культивировать свои отношения с Кремлем. Он все больше сближался с дочерью и советником Ельцина Татьяной Дьяченко, а в 1999 году администрацию президента возглавил Александр Волошин, в прошлом партнер Березовского по бизнесу. Вместе они собрали деньги населения на производство "народного автомобиля". Ни одного автомобиля так и не было произведено, зато Березовский и Волошин стали заметно богаче. Крах рубля в августе 1998 резко изменил положение дел. Финансисты оказались на грани банкротства. Обнаружилось, что в России слишком много олигархов. Ресурсы, казавшиеся безграничными, были исчерпаны. Колебание цен на нефть продемонстрировало уязвимость сложившейся экономической модели, а денег на инвестиции в промышленность (включая топливную) не было - они были растрачены или вложены в недвижимость за границей. Инвестиционные средства надо было где-то достать - лучше всего взять у олигархов-соперников. Топливно-финансовые группы существенно ослабели, территориально-бюрократические - усилились. Увеличились амбиции местных лидеров. Если раньше они довольствовались тем, что Кремль не вмешивался в их дела, то теперь они стремились посадить своего человека в кресло президента. Лужков открыто заявил о своем намерении возглавить страну и создал партию "Отечество", идеология которой соединила русский национализм, корпоративизм и культ "сильного лидера". В скором времени было достигнуто соглашение о единстве между "Отечеством" и группировкой Шаймиева "Вся Россия". Обслуживанием интересов этого блока занялась мощная информационная система, включающая практически все городские издания в столице, канал "ТВ-Центр", спутниковый канал "Метеор-ТВ". Лужков создал также собственную метео-службу, поскольку объявил, что прогнозы погоды, готовящиеся соответствующей общенациональной службой, являются фальсифицированными. МОСТ-медиа, не имевший собственных ресурсов, примкнул к Лужкову. Наступление Лужкова на Кремль не могло не встретить отпора со стороны Березовского. Готовясь к информационной войне, он купил контрольнгый пакет акций газеты "КоммерсантЪ" и сменил ее главного редактора. В союзе с Березовским выступили государственные средства массовой информации, подконтрольные администрации президента. Против неприятеля применялись такие неординарные меры воздействия как внеочередная налоговая проверка (в условиях России это равносильно стихийному бедствию). Наконец, вонвь созданное Министерство печати, телевидения и средств массовой коммуникации во главе с Михаилом Лесиным стало своего рода силовой структурой информационной войны. Чего можно добиться с помощью дружественно настроенных чиновников показало 2 сентября 1999 года, когда министерство просто отключило Петербургское телевидение, осмелившееся издеваться над предвыборными мероприятиями правых. На публику обрушился очередной поток грязи. Участники информационной войны не стеснялись даже разыгрывать антисемитскую карту - издания близкие к Березовскому напоминали об еврейском происхождении бывшего премьера Евгения Примакова, примкнувшего к "Отечеству", а издания, ориентирующиеся на Лужкова, не забывали упомянуть о национальности самого Березовского. Вновь всплыла и история о несостоявшемся "народном автомобиле". Телевизионные "аналитические" шоу потрясли даже видавших виды российских зрителей. На экране показывали как неугодный Кремлю генеральный прокурор Юрий Скуратов занимается любовью с двумя проститутками, как чеченские боевики рубят голову пленному и даже, как производится хирургическая операция, похожая на ту, что сделали Евгению Примакову в Швейцарии. В последнем случае эти тошнотворные кадры явно показывалсь с единственной целью вывести из равновесия одного конкретного телезрителя, а именно - самого Примакова. Что и было достигнуто - взбешенный Примаков начал звонить в эфир конкурирующей информационной программы и жаловаться. "Nasty media wars waged by politically connected television tycoons acting through their pet anchors have long been part of the mainstream of Russian TV, - писал Андрей Золотов в "The Moscow Times". - So have scenes of violence and explicit sex that would never make it on the air in the United States or Europe". И все же, продолжает Золотов, на этот раз "supposedly serious analytical television shows sank to a new low." (The Moscow Times, 26.10.1999.) Однако самый большой выброс компрометрующих материалов произошел все же не в российской, а в западной прессе. В августе 1999 года в "New York Times", "Corriere della sera" и других западных изданиях началась публикация статей об огромных масштабах коррупции в Кремле, отмывании грязных денег через американские банки и т.п. Российская пресса начала цитировать, однако для российского читателя здесь не было практически ничего нового. Почти все эти сведения и оценки в той или иной форме уже публиковались в российской прессе (достаточно вспомнить историю с бесследным исчезновением 500 миллионов долларов первого транша "угольного" кредита, предоставленного России Мировым Банком). На протяжении многих лет эта информация была вполне доступна для западных журналистов и дипломатов, которые ее демонстративно игнорировали. Неожиданный интерес на Западе к коррупции в Кремле сопровождался странными утечками данных из российской и швейцарской прокуратуры, а так же из соответствующих органов в США. Если в России любую информацию можно просто купить, то аналогичные утечки в Швецарии выглядели несколько странно. Показательно, что еще во время Балканской войны весной 1999 года обозреватель "Нью-Йорк Таймс" Thomas A. Friedman писал: "even a half-dead, stone-cold-drunk Boris Yeltsin is still an enormous asset for the US. No other Russian leader today is as big a bear and as clever a fox as old Boris. We are going to miss this guy." (The New York Times, 15.04.1999, p. A25). К лету настроения в американских политических кругах стали меняться. Все большее число политиков и государственных чиновников задумывалось о том, как строить отношения с Россией после Ельцина. А это значило, что надо заранее устанавливать связи с будущими победителями. Другое дело, что в Вашингтоне не могли толком понять, кто таким победителем стане. Более того, после дефолта 1998 года Запад практически не обладал эффективными рычагами для воздействия на ситуацию в России. Связанные с ним группировки были ослаблены и скомпрометированы, а новые связи устанавливались медленно. Российская публика, порядочно уставшая от потоков грязи в газетах и на телеэкранах на американские разоблачения, реагировала вяло. Правда было несколько забавно, что западная и наша либеральная пресса фактически доказывает правильность обвинений, выдвигавшихся коммунистами против олигархии и Ельцина в 1995-96 годах. Обвинений, которые те же газеты ранее отвергали. В целом же доверие населения к прессе падало, все участники информационных войн вызывали одинаковую неприязнь. Зато в Кремле публикации, появившиеся на Западе, были расценены как политический сигнал. Чем бы ни были вызваны статьи в "New York Times" на самом деле, для русских начальников это знак того, что в Вашингтоне ищут замену Ельцину. Однако Ельцин и его команда уходить не собираются. Березовский и окружение президента оценили кампанию в западной прессе как "анти-российскую". Вашингтон поддерживал Ельцина и тогда, когда развалил Советский Союз, и тогда, когда расстреливал собственный парламент, и тогда, когда бомбил мирных жителей в Чечне. Смену настроений на Западе в Кремле воспринимают как предательство. До сих пор многие "демократические" черты российской власти были необходимы для того, чтобы доставить удовольствие Западу. Таким образом попытки западных политиков отмежеваться от русской коррупции лишь усугубили кризис в России. Американская пресса вдруг "открыла" в России факт массового казнкрадства и нелегального вывоза капитала. В "Corriere della sera" и "New York Times" появились разоблачительные статьи. Западная пресса, по аналогии с уотергэйтским скандалом 70-х годов, заговорила про Russiagate. Редакционная статья "The Moscow Times" констатировала, что все это сплошное лицемерие: "The reality is that the Americans have embraced all privatizations as their own" (MT, 7.09.99). Между тем на Кремль "предательство" американцев подействовало весьма своеобразно. Перспектива ареста счетов в западных банках стала совершенно реальной. Чиновники и олигархи из ельцинского окружения внезапно обнаружили, что бежать им, в случае чего, некуда. Описывая войну, разразившуюся между соперничающими "финансово-политическими группами" журнал "Власть" писал: "Победители получат шанс обратить большие долги в большие деньги, а проигравших ждет неминуемое банкротство и уход со сцены. Это в лучшем случае. А скорее всего - судебный процесс. Эмиграция в приличную страну с остатками капитала исключена. За кородном проигравших ждет незавидная доля виновников Russiagate. Столь громкий скандал не может тихо закончиться. Победителей, как известно, не судят, тем более, когда они во главе ядерной страны. А проигравшие станут той жертвой, которая смоет с России клеймо "бандитской страны", которым ее наградили западные масс-медиа" (Власть, 21.09.1999, № 37, с. 19). Если в 1993 году многие демократические статьи российской конституции явно были написаны для того, чтобы удовлетворить Запад, то в условиях кризиса 1999 года все это оказвалось уже непозволительной роскошью. Начав антиельцинскую кампанию, западная большая (mainstream) пресса, фактически подтолкнула окружение Ельцина к отказу от конституции. О том, что перед выборами разразится политический кризис, который скорее всего закончится резким изменением правил игры, все знали заранее. Неизвестной была лишь форма предстоящего кризиса. "'The family ' has few legal options left" констатировал обозреватель "The Moscow Times" Jonas Bernstein (6.08.1999) в начале августа. Спустя менее месяца после этого началась война в Дагестане, а затем в Москве прозвучали взрывы. Война в Дагестане, террор в Москве Война в Дагестане велась между теми же противниками, что и чеченская война в 1994-96 годах, но характер противостояния радикально изменился. На этот раз чеченские боевики нападали, а российская армия оборонялась. В 1994 году чеченцев возглавлял советский генерал Дудаев, который отстаивал принципы светского государства и верил в возможность построить в республике собственную модель "социализма", а Шамиля Басаева "Московские новости" называли "стихийным чеченским социалистом" (Московские новости, 1996, no. 47, с. 8.). Даже в условиях оккупации Чечня пыталась сохранять более или менее управляемую армию и хотя бы видитмость собственного "конституционного порядка". В 1999 году в Дагестан вторглись вооруженные формирования из Чечни, не подчиняющиеся никому кроме собственных командиров и споносоров, финансировавших вторжение. За годы, прошедшие после фактического получения независимости, проект создания собственного неционального государства потерпел явную неудачу. Вместе с ним потерпела поражение и дудаевская идеология светского национализма. Радикалы, отказавшись от последних остатков левой идеологии, перешли на позиции исламского фундаментализма, а генерал Масхадов, будучи официальным президентом, фактически утратил контроль над страной. Республика была поделена на фактически самостоятельные зоны. Чеченская верхушка, установившая после окончания войны неформальные связи с кремлевскими элитами, все более коррумпировалась. Пресса отмечала, что вторжение чеченских отрядов в Дагестан явно накладывалось на борьбу за контроль над каспийской нефтью. Овладев Дагестаном, можно было контролировать нефтянные потоки, идущие на Запад. Чечня закрыла нефтепровод, по которому на север поступала азербайджанская нефть. С началом войны был перекрыт и второй маршрут - через Дагестан. Это способствовало росту цен на сибирскую нефть, поставляемую Березовским, Потаниным и другими российскими олигархами. Война 1999 года не имела ничего общего с освободительной борьбой. Чеченские полевые командиры утверждали, что их позвали сами дагестанцы. Учитывая коррупцию, этнические и социальные противоречия в Дагестане, чеченские исламисты рассчитывали получить массовую поддержку. Вместо этого против них поднялся буквально весь народ. "Люди в Дагестане действительно не любят власть, - констатировал корреспондент "Общей газеты". - Но чужаков с оружием не любят еще больше" (Общая газета, 12-18 августа 1999, № 32, с. 3). Надо отметить, что столь явное неприятие массами нацоналистической и фундаменталистской пропаганды стало полной неожиданностью и для властей в Москве и Махачкале. Ответом на вторжение боевиков в августе 1999 стало массовое вооружение дагестанцев. Люди продавали скот и машины, чтобы купить автоматы. Как сказал один из ополченцев московскому журналисту, взяться за оружие людей заставил "наш дагестанский интернационализм" (Власть, 17.08.1999, № 32, с. 21). Требование народа раздать оружие вызвало панику среди местного начальства. Руководство республики не решалось ни отказать населению, ни принять его требования. Как отмечал корреспондент "Общей газеты", на заседании Госсовета Дагестана никто не решался выступать по существу. "Впечатление такое, что собравшиеся умышленно вязли в пустых и, в сущности, ненужных формулировках" (Общая газета, 12-18 августа 1999, № 32, с. 3). Нежелание властей раздать массам оружие было вполне понятно, но народ начинал терять терпение. Между властями и отрядами самообороны происходили конфликты. В районе Бабаюрта, где чеченские боевики повредили железную дорогу, около 300 местных жителей перекрыли федеральную трассу Махчакала - Астрахань, требуя оружия. Потери армии в боях были невероятно большими - некоторые подразделения потеряли до 20% своего состава убитыми и ранеными при том, что в отличие от противника российская армия применяла артиллерию, авиацию, танки. Более того, в Дагестане, в отличие от Чечни, генералы действительно старались беречь своих солдат, не подставляя их под огонь бессмысленно, как это было в Чечне. Летчики, не имевшие достаточного опыта из-за отсутствия горючего для тренировочных полетов, сбрасывали бомбы мимо цели, артиллерия била по своим. При таком положении дел одержать победу без массовой поддержки местного населения было бы невозможно. Хотя генералы не желали этого признавать, именно участие в боях ополченцев обеспечило успех федеральных сил. В отличие от солдат, ополченцы превосходно знали местность и были психологически приспособлены к боям в горах. Смешиваясь с мирным населением, они отслеживали передвижения боевиков, которые не могла засечь армейская разведка. Чеченцами командовали Шамиль Басаев и иорданец Хаттаб, успешно воевавшие раньше против российских войск. Но на этот раз партизанская тактика, успешно пррименявшаяся боевиками в 1994-96 годах против регулярной армии, оказалась совершенно негодной из-за того, что население было им враждебно. К середине сентября поражение чеченцев было полным. Между тем в Буйнакске, Москве, а затем в Волгодонске прозвучали взрывы. Сначала взлетел на воздух зал игровых автоматов в подземном комплексе "Охотный ряд" буквально в двух шагах от Кремля. Затем последовало уничтожение в Москве двух домов со спящими жителями, взрыв в Волгодонске, оставивший без крова целый микорайон. Около 300 человек погибло в результате террористических актов. Общество было потрясено. Власти сразу же обвинили чеченцев. В средствах массовой информации началась настоящая расистская истерия. Наиболее откровенно эти настроения выразил известный либеральный публицист Михаил Леонтьев, заявив, что "чеченцы хотят только одной независимости - от Уголовно-процессуального кодекса" (Власть, 21.09.1999, № 37, с. 2). В качестве рецепта решения чеченской проблемы Леонтьев предлагал применять газовое оружие, напалм и ковровые бомбардировки. Бывшие председатель Совета Федерации призывал "перестрелять терриористов как бешенных собак", при этом явно не делая особых различий между понятиями "чеченец" и "террорист" (см. там же). С точки зрения пропагандистов за действия полевых командиров Басаева и Хаттаба в Дагестане должен был расплачиваться весь народ Чечни. "Something new and irrevocable happened to us during those years of "democratic and liberal" reforms, писал Андрей Пионтковский в "The Moscow Times". Ten years ago, no one in Russia would have dared speak of physical elimination of an entire ethnicity. Hitler's fascism brought more pain to this country than any Khattab could. And even during the cruelest passages of World War II, it never occurred to anybody in Russia to call for the complete extermination of the German people. "Hitlers come and go, but the German people remain," our propaganda repeated" (The Moscow Times, 23.09.1999, p. 8). Волна национальной вражды, растиражированная телевидением, была беспрецедентна даже для средств массовой информации в "демократической" России. Время от времени делались лицемерные оговорки, что далеко не все чеченцы - террористы и что надо отличать верующих мусульман от фундаменталистов, но эти лицемерные оговорки лишь прикрывали расисткую пропаганду точно так же, как антисемитская пропаганда часто прикрывается борьбой с "сионизмом". По интенсивности эмоционального накала сентябрьские телепередачи напоминали знаменитые "пятиминутки ненависти" из романа Дж.Орвелла "1984". Пресса и не скрывала своих целей. "Чтобы победить врага, его надо ненавидеть - таков закон войны конца ХХ века, которая только тем и отличается, что ей предшествует информационная артподготовка", цинично рассуждали журналисты "Московского комсомольца". Безо всякого осуждения они рассказывали, как был "быстрыми темпами создан образ врага". Журналисты получили твердые ориентиры, чего в 1994-95 годах не было. "Во главе этого движения вновь созданное Министерство печати, которое фактически ввело в эфире частичную цензуру" (Московский комсомолец, 30.09.1999). Население призвали дежурить в своих подъездах дабы не пустить туда террористов. Никакой практической пользы от этого быть не могло - бомбы никто не закладывал в подъезды, они находились либо в подвалах, либо в припаркованных автомобилях. Но дежурства дожны были приобщить все общество к борьбе с терроризмом. Государственное телевидение обвинило Лужкова в полном развале правоохранительных органов в столице, из-за чего и стали возможны террористические акты. Сторонники Лужкова, напротив, обвиняли Кремль в разрушении государства, ослаблении силовых структур и беспринципном сотрудничестве с чеченскими бандитами. Официальные лица в Москве почти сразу после террористических актов обвинили в их организации не только чеченских но и арабских террористов, настаивая на том, что организаторы московских взрывов имеют прямую связь со знаменитым арабским миллионером бен Ладеном, ответственным за многочисленные террористические акты против граждан США. Никакими данными участие бен Ладена в организации московских взрывов подтверждено не было, но с пропагандистской точки зрения для российского начальства было предельно выгодно показать такую связь. В то время, как Запад жаловался на коррупцию русских правителей, сами эти правители георически защищали "свободный мир" от происков "международного исламского терроризма". Все эти события повергли официальный Грозный, как отмечала газета "Известия", "в состояние близкое к панике". Чеченские власти заявили о создании собственной оперативно-следственной группы, пообещали выдать любого гражданина республики, вина которого будет доказана и обещали "оказать федеральным властям практически любую помощь" (Известия, 15.09.1999). Президент Масхадов встречался с главами пограничных российских регионов, просил о встрече с Ельциным. Однако Москва почти не реагировала на предложения Чечни. Москва постоянно обвиняла Масхадова в слабости, бездействии и неспособности навести порядок. В самой Чечне президента постоянно критиковали за его не особенно скрываемые пророссийские симпатии (последнее, впрочем, относилось и к первому лидеру независимой Чечни генералу Дудаеву). Сам же Масхадов настаивал, что "при условии юридического признания чеченского государства мне было бы легче остановить тех, кто мутит воду" (Власть, 21.09.1999, № 37, с. 16.). Кадровый советский военный, генерал Масхадов мечтал о союзе с Россией против НАТО, обещал, что Чечня станет "надежной опорой для России на ее южных рубежах." (Там же.). Сами представители чеченских боевиков отрицали и связь с бен Ладеном и свою причастность ко взрывам, заявляя, что "Москву взрывают московские политики". Помимо общих слов о недопустимости таких методов, бевики задавали резонный вопрос: "как можно ввезти в такой охраняемый закрытый город, как Москва, около тонны взрывчатки?" (НГ, 18.09.1999). Аналогичные вопросы задавали и газеты, близкие к московской мэрии. "Московский комсомолец" прямо обвинил Кремль и Березовского в том, что даже если исполнителями взрывов были чеченцы, заказчиками выступали люди из окружения президента. Эти же люди подтолкнули своих друзей в Чечне к вторжению в Дагестан. В прессе появились стенограммы перехваченных разговоров Березовского с чеченскими политиками и сам олигарх вынужден был признать факт своих связей с ними. Однако по заявлению Березовского, он занимался исключительно освобождением в Чечне пленных и заложников. В ответ на это "Новая газета" ехидно замечала, что Березовский совсем не похож на альтруиста. С чеченскими неформальными лидерами его могут связывать только "общие интересы". Надо искать не только террористов, не только тех, кто заказал им взрывы, но и "тех, кто оплатил заказ" (Новая газета, 1999, № 35, сс. 3, 1). В свою очередь издания близкие к Березовскому доказывали, что такой замечательный человек просто не может быть заказчиком террористических актов. Не думаете же вы, что он на это способен, вопрошали "Независимая газета" и "Известия". В ответ на это "Московский комсомолец" провел опрос своих читателей, которые дружно утверждали - да, именно так мы и думаем (см. Независимая газета, 17.09.1999, Московский комсомолец, 21.09.1999). Президент Чечни Аслан Масхадов не только подтвердил подлинность сведений о переговорах Березовского с боевиками, но и добавил, что московский миллионер "лично оплачивал мобильную связь лидерам боевиков" (Московский комсомолец, 21.09.1999). В октябре спонсируемая Березовским "Независимая газета" фактически признала, что его контакты с чеченскими полевыми командирами перед войной имели место, но продолжала доказывать, что такой кристально честный человек как Борис Абрамович ничего плохого замыслить не мог. Правда, затем "Независимая газета" вынуждена была сменить аргументацию и стала объяснять, что договоренности с боевиками, видимо, имели место, их действительно подстрекали из Москвы к вторжению в Дагестан, но во всем виноват не Березовский, российские спецслужбы, использовавшие московского олигарха "втемную" (См. Независимая газета, 15.10.1999, The Moscow Times, 22.10.1999). Возникает, однако, законный вопрос: если даже все это правда, что за дела были у российских спецслужб с чеченскими террористами, да еще за несколько недель до начала войны? Кто приказал им провоцировать кровопроолитие в Дагестане? В чьих это было интерсах? К середине октября версия относительно присутствия в Чечне бен Ладена и других международных исламских террориство лопунла окончательно, но к тому времени между Россией и Чечней уже шла война. А "эксперты", близкие к военным кругам, могли открыто заявлять: "есть в Чечне Усама бен Ладен или нет, это значения не имеет. Россия вынуждена продолжать широкомасштабную антитеррористическую операцию, чтобы лишить возможности Хаттаба и Радуева, Басаева и Масхадова вести террористическую войну в Чене и за ее пределами." (Независимая газета, 21.10.1999, с. 3.) Показательно, что в "террористы" вместе с настоящими эктремистами Хаттабом, Радуевым и примкнувгим к ним Басаевым, был записан и Масхадов, законный президент Чечни, которого никогда ранее никто даже не обвинял в организации террористических актов. Информационная война достигла такой интенсивности, какой Россия не знала со времен расправы Ельцина над парламентом в 1993 г. Это была уже война на уничтожение. Разница была лишь в том, что в 1993 году масс-медиа была консолидирована вокруг власти. Теперь соперничающие элитные группировки призывали к расправе друг над другом. Все это происходило на фоне постоянно циркулирующих в прессе слухов о предстоящей отставке Ельцина. На сей раз об отставке говорили не противники президента, а люди из его ближайшего окружения, ведь досрочная и добровольная отставка гарантировала, что Кремль сможет контролировать процесс передачи власти, а премьер-министр Путин до выборов и без выборов займет место президента. Слухи эти то опровергались Кремлем, то снова распускались близкими к "семье" людьми, повергая всех в полнейшую растерянность. Возможность анти-кавказских погромов открыто обсуждалась в прессе, как и перспективы чрезвычайного положения. На улицах городов появились военные и милицейские патрули. Все это слишком явно напоминала стратегию дестабилизации, применявшуюся правящими кругами накануне военных переворотов в Латинской Америке и Турции в 70-е годы. В сущности все споры либеральных публицистов между собой сводились к одной большой дискуссии: какая диктатура нужна России? Пытаясь успокоить Кремль, Лужков начал "давать задний ход", напоминая, что он еще не заявлял о намерении баллотироваться в президенты и, скорее всего, делать этого не станет, а поддержит Евгения Примакова. Однако остановить войну таким способом было уже невозможно. Тем временем чиновники из окружения московского мэра повторяли, что сотрудничество с Примаковым допустимо "только до декабря", т.е. до парламентских выборов. А в президенты пройти самостоятельно "он не в состоянии" (Власть, 21.09.1999, № 37, с. 22). В окруженити московского мэра усиливались конфликты. Лагерь Лужкова казался все более растерянным, кремлевская "семья" наступала, но двигал ею уже не азарт, не возбужденная жажда победы, власти и обогащения, как в 1991 и 1993 годах, а обыкновенный страх. Политическая система, построенная на крови после октябрьского переворота 1993 года, разваливалась на глазах вслед за неолиберальной экономической моделью. Кремль сделал ставку на войну. Опять, как и в 1994 году победоносная кампания должна была списать все - экономические катастрофы, воровство, достигшее фантасмогорических масштабов, некомпетентность, фалсификацию выборов, отсутствие внешней политики. Чечня в 1999 году так же идеально подходила для маленькой войны, как и за пять лет до того. С одной стороны, у Кремля не было стратегии развития отношений с Чечней, а с другой, неразрешенный конфликт на юге страны мог использоваться во внутриполитических играх. К тому же царившие в Чечне порядки не могли вызывать сочувствия. "Что бы ни творилось - заполыхала война, разразилось землетрясение, налетело цунами, наступил голод, страну охватила чума, накрыло радиоактивное облако, - но, если это идет на пользу сохранения власти семьи, она все примет безропотно, даже с благодарностью, ибо уверена, что все эти беды ее не коснутся, а другие люди не в счет", писал коммунистический депутат на страницах газеты "Ведомости" (Ведомости, 11.10.1999, с А2.). А антикоммунистический "Московский комсомолец" констатировал: власть "хочет с помощью десантно-штурмовых операций самахнуть с политической шахматной доски абсолютно все фигуры и начать свою, новую партию, вместо той, которая складывается сейчас" (Московский комсомолец, 1.09.1999). И это Кремлю удалось. По сообщениям прессы, уже 28 сентября Ельцин одобрил подготовленный военными план нового вторжения в Чечню. На этот раз генералы обещали не повторять ошибки, совершенные в 1994-95 годах. Впрочем, сомнение в способности военных учиться на собственных ошибках вызывали их собственные заявления. По телевизору непрестанно показывали разгромленных в Чечне генералов, которые рассказывали изумленному зрителю, что и прошлую войну они почти выиграли - только непоследовательность политиков помешала им добить врага. На сей раз им обещали, что подобной непоследовательности не будет (соответственно ничто не будет, например препятствовавть поголовному истреблению мирных жителей или ковровым бомбардировкам жилых кварталов). За бахвальством генералов скрывался непреодолимый страх перед неприятелем. "Мы не повторим прошлых ошибок", как заклинание повторял генерал Виктор Казанцев, которому поручили командовать операцией. Он даже обещал захватить Чечню, не занимая населенных пунктов и не штурмуя Грозного: "Что в нем такого ценного?" (Известия, 16.10.1999). Сравнительно легкое продвижение войск по равнине северной Чечни, где население в принципе настроено пророссийски, было объявлено доказательством возросшей эффективности российской армии, хотя в 1994 году ту же северную Чечню войска прошли не только быстрее, но и с существенно меньшими потерями. "Russian leaders are fools if they belive that the coming war will be a cake-walk and that the currently insignificant Chechen resistence is a prelude to a collapse of their independence movement, - писал военный обозреватель "The Moscow Times" Павел Фельгенгауэр (Pavel Felgenhauer). - Today the Chechens are retreating in an organized manner, but this is a prelude not to surrender, but to impeding fierce and well-planned counterattacks. Chechen President Aslan Maskhadov - a brilliant military tactician - is, apparently, again taking over coordination of Chechen forces. During the 1994-96 war, Maskhadov planned many a Chechen victory." (The Moscow Times, 7.10.1999.) Генералы настаивали, что их единственной ошибкой было недостаточное использование авиации и артиллерии в первой чеченской войне. На этот раз авиацию стали использовать активнее. Результат: если за всю чеченскую войну 1994-96 годов российская армия потеряла один самолет, то за первую же неделю боев второй чеченской войны - сразу два (и один в Дагестане). Увы, главной "ошибкой" была сама война. И ее-то как раз не только не собирались признать или исправить, но, напротив, готовы были усугубить. 2 октября 1999 года российская армия повторно пересекла границы Чечни и вторглась в республику. "Опять на те же грабли", мрачно констатировал "Московский комсомолец" (1.09.1999) Вторая чеченская война получила единодушную поддержку российского "политического класса". Те, кто не поддержали ее, не решились открыто выступить против. Показателем того, что случилось в обществе является позиция Комитета солдатских матерей. В 1994-96 годах это была одна из главных сил антивоенного движения. На сей раз представители комитета заявили, что они в принципе, конечно, против войны, но коль скоро предотвратить ее не удалось, комитет будет бороться за то, чтобы солдатам, воюющим в горах хорошо платили - не менее тысячи долларов в месяц. Когда Григорий Явлинский рискнул высказаться за переговоры с чеченцами, на него обрушился шквал обвинений. Виталий Третьяков на страницах "Независимой газеты" заявил, что "Яблоко" это "антигосударственническая" и "безответственная" структура (НГ, 10.11.1999.). Анатолий Чубайс пошел еще дальше. "В Чечне происходит возрождение российской армии, - заявил он, - утверждается вера в армию, и политик, который так не считает, не может считаться российским политиком. В этом случае есть только одно определение - предатель. И возможные попытки Явлинского оправдаться сути не меняют." (Известия, 13.11.1999, с. 1.) Столичные политические элиты в своем единодушном милитаризме сами себя загоняли в ловушку. Никто из них даже не попытался просчитать варианты, подумать о том, что делать, если армия и на сей раз потерпит поражение. Поразительно наивное доверие политиков к генералам можно объяснить лишь тем, что элиты ельцинской "Второй республики" окончательно потеряли чувство реальности и уже смутно представляли себе мир, в котором живут. Тем временем события в Чечне развивались совершенно не так, как планировали в Москве. С самого начала операция была неправильно спланирована и бездарно проведена. "Нынче войну затеяли на зиму глядя, когда солдаты десятками попадают в госптиали с пневмонией и нефритами от переохлаждения, - писал Павел Фельгенгауэр. - Сверх того, на пороге Грозного военные вынуждены начать дембель наиболее обученных за два года сержантов и солдат. Уверен, что вскоре передовые части на треть обновятся вчерашними школьниками, которых полгода готовили воевать в учебках. Естественно, что войско, состоящее из солдат-недорослей, только и может, что неприцельно бомбить издали чеченские города. Счет пострадавших женщин, детей и стариков уже идет на тысячи. А удалось ли "замочить" хоть одного настоящего террориста - неизвестно." Провозгласив целью государства "борьбу против терроризма" (как и латиноамериканские генералы-"гориллы" 70-х годов) росийская власть сама не могла уже действовать иными методами кроме террористических. На российской территории, писал Фельгенгауэр, "беженцев притесняют у всех на виду. В Грозном и на юге Чечни, куда войска еще не дошли, российских граждан уничтожают без всякого разбора ракетами, бомбами и снарядами. При этом нет особой надежды на то, что это безобразие вскоре приведет хоть к какому-нибудь результату." (Интерфакс-время, 11-17.11.1999, № 46, с. 4.) Корреспондент "Новых известий" Валерий Яков, попав в ноябре 1999 года в зону боевых действий, обнаружил там хорошо знакомую по первой чеченской войне картину: "Войска занимают позиции вдоль трасс, располагаясь по правую и левую стороны на километр-другой и создавая тем самым видимость повсеместного присутствия. На самом же деле многие километры перелесков, полей и холмов никем реально не кнтролируются, и боевики при желании могут совершенно спокойно перемещаться в любом направлении, с легкостью игноруя "санитарный кордон". Единственная задача - оставаться незамеченными с воздуха на тот случай, когда в небе появится разведывательный самолет или вертолет." С наступлением холодов в горах спустился туман и авиационная разведка стала совсем неэффективной. Боевики то появляясь, то исчезая, наносили удары по малоподвижным соединениям федеральных сил. "В зоне безопасности, активно разрекламированной федеральными спецпропагандистами, они чувствуют себя абсолютно свободно, совершая вылазки в тылы войск, в селения, которые уже не один день находятся под армейским контролем". Армия все более втягивалась в затяжную позиционную войну с "невидимым" неприятелем, "когда враг повсюду, а наступающие подразделения вынуждены переходить к круговой обороне" (Новые известия, 10.11.1999, с. 4.). На востоке есть пословица - "не хвались, едучи на рать". Ельцинским генералам эта пословица явно неведома. Не выиграв ни одного сражения в Чечне не выиграли, не вступив даже в серьезный бой с неприятелем, они буквально заполнены прессу и телевидение заявлениями о своих великих победах. То они "блокируют" в северной Чечне Басаева, который тем временем дает пресс-конференцию в Грозном, то сообщают нам о тысячах убитых боевиков (признавая, правда, что тел погибших найти не удалось), то демонстрируют совершенно неповрежденные чеченские окопы, рассуждая о невероятно высокой эффективности артиллерийского огня. По другим каналам из зоны боев порядков тем временем приходили сообщения об авиации, которая бомбит своих, о беспорядке в организации простейшей работы, об усталости и растерянности войсках. Стратегический замысел генерала Грачева в 1994 году состоял в том, чтобы одним мощным броском используя перевес в технике за кратчайший срок прорваться к Грозному, взять город, разгромить чеченские военные и политические структуры раньше, чем те смогут организоваться для ведения партизанской войны. К тому же первоначальный план Грачева как раз предполагал сведение к минимуму потерь среди мирного населения, неизбежно возрастающих в случае затяжной борьбы. Преимущество регулярной армии перед партизанами и ополчением состоит исключительно в возможности стремительного маневра крупными силами (это обнаружил еще британский генерал Робертс во время Англо-бурской войны). Было понятно, что начиная боевые действия Грачев учел опыт Афганистана. Он пытался максимально использовать все свои козыри раньше, чем чеченцы успеют опомниться. Этот план вовсе не был ни безумным, ни "преступным", как потом говорили журналисты. Более того, с военной точки зрения он был просто единственно разумным. Но, как всегда, исполнение плана оказалось ниже всякой критики, штурм Грозного провалился, началась затяжная осада города, которая дала возможность президенту Дудаеву подготовить в горах южной Чечни военно-политическую базу для длительного сопротивления. План генерала Грачева провалился в первую очередь из-за предшествующей деятельности политика Грачева, который унизил и деморализовал армию, заставив ее выступить в роли орудия государственного переворота в 1993 году. Свои действия в Чечне год спустя значительная часть солдат и офицеров воспринимала как продолжение войны против собственного народа, начатой на улицах Москвы. В свою очередь значительная часть российского общества видела в чеченском сопротивлении не только попытку создать собственное государство, но и борьбу против режима Ельцина. Так или иначе, неудача первоначального плана обрекла российскую армию на затяжную войну в горах, выиграть которую при имевшемся количестве сил и средств было в принципе невозможно. Многочисленные позорные эпизоды 1995 и 1996 годов были лишь следствием этого первоначального стратегического провала. После войны российские генералы внушили и себе и политикам, что войну они проиграли из-за непоследовательности правительства и негативного отношения к войне среди общественности. Фактически единственный вывод, который они извлекли из событий 1994-96 годов, состоит в том, что перед началом боевых действий нужно добиться единодушной поддержки среди политических элит и заткнуть рот всем недовольным. В данном случае они по-русски интерпретировали уроки косовской кампании НАТО. На российского обывателя обрушилась волна пропаганды, а противники войны либо почти не имели на первых пороах доступа к средствам массовой информации. Между тем в стратегическом плане, решения, принятые в 1999 году, оказались не только не лучше, чем в 1994, а гораздо хуже. Армия на сей раз продвигалась к Грозному медленно, не ввязываясь в крупные сражения. Боевиков "выдавливали" с занимаемых позиций артиллерийскими и авиационными ударами. После каждого такого удара (а во многих случаях - до него) боевики отступали с занимаемых позиций. Военные рапортовали об успехе, продвигались еще на несколько километров, пока не натолкивались на очередной узел сопротивления. Артиллерийские удары имели бы какой-то эффект, если бы чеченцы всерьез пытались держать фронт по правилам первой и второй мировых войн, но они вели партизанскую борьбу, а единственная их цель состояла в том, чтобы замедлить и осложнить продвижение войск - что и достигалось. Напрашивается вывод, что тактика российской армии в Чечне объясняется не военным расчетом или тонким стратегическим замыслом, а глубочайшим страхом перед противником. Разумеется, генералы, командовавшие кампанией в Чечне, не читали трудов Мао и Че Гевары о партизанской войне. Судя по их заявлениям, они и про Клаузевица никогда не слышали. Но они не могли не проходить в академиях историю кампании 1812 года, в которой русская армия разгромила Наполеона. Кстати, эту историю великолепно знает и, судя по всему, хорошо помнил чеченский командующий Аслан Масхадов, тоже представитель советской военной школы. В 1812 году, как известно, французы медленно продвигались вглубь России, а более слабые русские армии под предводительством Барклая де Толли и Кутузова медленно отступали, избегая решающего сражения. После того, как французы заняли Москву и сочли себя победителями, по всей занятой ими территории началась партизанская война. Бросив сгоревшую и непригодную для жизни Москву, французский император бежал. Разница с нынешней чеченской кампанией лишь в том, что Наполеон, понимая ситуацию, пытался навязать русским генеральное сражение, в то время как теперь российские генералы боятся сражения еще больше, нежели чеченцы, облегчая задачу противнику. Ясное дело, что Масхадов не сможет без боя сдать Грозный, Гудермес или Бамут по той же причине, по которой Кутузов не мог без боя уступить Москву. Но Грозный, как и Москву в 1812 году, никто не будет удерживать любой ценой. И в том и в другом случае единственная задача обороняющихся в том, чтобы нанести нападающим максимальный ущерб. В свою очередь российская армия вынуждена будет штурмовать Грозный не считаясь с потерями, ибо это - единственный способ доказать свою победу. Проблема в том, что, с одной стороны, любая новая неудача при штурме города будет иметь глубочайший деморализующий эффект для армии, а с другой стороны, взятие города на общем ходе войны не отразится никак - чеченцы заранее запланировали, что город будет взят неприятелем. В этот раз из-за медлительности федеральных сил оборона Грозного для чеченцев была даже менее важна, нежели в 1994 году. В южной Чечне к ноябрю все уже было готово для продолжения борьбы. Защита столицы - чисто символическое действие, как бой при Бородино, который дал Кутузов французской армии. Генералы почему-то считали, что чеченцам будет трудно зимовать в горах (хотя зимы 1994-95 и 1995-96 годов дудаевские боевики, гораздо менее подготовленные к партизанской войне чем отряды Масхадова, все же пережили без большого труда). При этом никто не задумывался о том, как будет зимовать в Чечне сама российская армия. Коммуникации находятся в ужасающем состоянии (куда хуже, нежели в 1994 году), а разрушенный Грозный - точная аналогия сожженной Москвы в 1812 году - не приспособлен для зимних квартир огромной армии. Замысел Масхадова был прост и понятен всякому, прошедшему начальную военную подготовку. Партизаны, действующие малыми группами, не вступая в бои с крупными армейскими частями, дезорганизуют снабжение. Дело довершает коррупция, которой давно славится ельцинская армия. Не разгадали этот замысел только профессиональные полководцы, руководившие российскими войсками. Военная пропаганда повторяла, что на сей раз мирные жители встречали армию гораздо более дружелюбно, чем в 1994 году. Это очередная передержка. В северной Ченчне, где разместилась большая часть российских сил, и в 1994 году преобладали пророссийские настроения. Более того, в 1994 году значительная часть территории северной Чечни находилась в руках антидудаевской оппозиции, которая в начале войны даже поддерживала федеральные силы с оружием в руках. На этот раз подобных сил в северных районах Чечни не было, а это значит, что психологически и политически положение армии даже хуже. Нетрудно поверить, что три года "независимой Ичкерии" сильно разочаровали население. Дудаев обещал людям, что Чечня будет демократическим, светским, социалистическим и процветающим государством. К 1999 году чеченцы получили нищету, беспорядок, власть бесконтрольных и коррумпированных полевых командиров, наступление религиозного экстремизма, которому Масхадов делал уступку за уступкой. Видимо, в Кремле полагают, что по сравнению со всем этим российская власть будет выглядеть более привлекательно. Но это совершенно не очевидно. Хаос, которые российские военные сумели за несколько дней создать на контрольно-пропускных пунктах между Чечней и Ингушетей, коррупция и расизм наших гражданских и военных властей отталкивают от армии даже симпатизирующих России чеченцев. Кстати, помнят в Чечне не только безобразия трех последних лет "независимости", но и кошмар предшествующего российского вторжения. Эксцессы со стороны армии еще больше оживляют эти воспоминания. Напротив, боевики, уйдя в подполье, снова выглядят героями. Тем более, что появляются новые полевые командиры, не несущие ответственность за произвол своих предшественников. Война 1994-96 годов заменила дудаевскую советизированную военную элиту в Чечне на полевых командиров типа Басаева, не прошедших советской выучки и не обладавших военной этикой Дудаева и Масхадова. Новая война даст новых лидеров. В любом случае, российские власти все равно не могут ни восстановить Чечню, ни создать там рабочие места. Пока они лишь продолжают разрушение. А это значит, что у молодежи даже в северной Чечне просто не остается других занятий кроме стрельбы по движущимся мишеням, одетым в форму российской армии. Несмотря на крики о тщательной подготовке кампании, поведение военных свидетельствало о полном отсутствии сколько-нибудь внятного плана. "Почему сейчас командиры "берегут жизни военнослужащих", а в Ботлихском и Новолакском районах Дагестана это их совершенно не заботило? - спрашивал "Москвский комсомолец". - Потом, в сентябре, заговорили о надежной защите границы с Чечней, но никто не собирался идти вглубь ее территории. Прозвучало название будущей операции федеральных сил: "создание санитарного кордона". Почему планы изменились? Почему "санитарный кордон" решили создавать на северных территориях Чечни, а не за ее пределами? Почему "санитарной зоны" оказалось мало, и войска двинулись в глубь Чечни? Почему сейчас говорят о штурме Грозного, хотя еще месяц назад об этом речи не было. Такое впечатление, что ходом боевых действий дирижирует какой-то оголтелый тип, который сам не знает, что ему надо. Или, наоборот, очень хорошо это знает, но его "надо" очень далеко от тех целей, которые публично декларируют власти" (МК, 15.11.1999.) Журналисты "Московского комсомольца" были убеждены, что на самом деле за войной в Чечне скрывалась борьба за контроль над транспортировкой каспийской нефти. Эффективный контроль над Чечней требовался для обеспечения "северного транзитного маршрута" через Россию (либо по старой советской трубе, идущей под чеченской территории, либо по новому трубопроводу через Дагестан). Изменения в поведении российских военных на Кавказе странным образом совпадали с изменением обстановки вокруг "Каспийского проекта". В конечном счете, однако, Россия проиграла конкурентам. Во время европейского саммита Стамбуле 18-19 ноября Азербайджан при посредничестве США подписал соглашение с Грузией и Турцией о строительстве трубопровода по "южному маршруту". Тем самым война в Чечне была проиграна вне зависимости от того, как складывалась обстановка на поле боя. С точки зрения борьбы за каспийскую нефть продолжение боевых действий отныне теряло всякий смысл. Война имеет собситвенную инерцию и логику, особенно для генералов, журналистов и политиков, которые сделали ставку на "победоносный поход". Кровопролитие должно было продолжаться просто потому, что уже никто не решался признать свои ошибки (и заплатить за это своей карьерой). К тому же в российчских элитах наступило самоотравление пропагандой. Восторги интеллектуалов по поводу осенних "побед" превзошли даже бахвальство военных. Любопытно, что все "певцы" чеченской войны, не сговариваясь, запели не только об одном и том же, но даже одними и теми же словами. Стоило Чубайсу сказать про "ворождение" армии, как традиционно критиковавшая его "Независимая газета" написала, что "армия возрождается на глазах" (НГ, 10.11.1999.). Показательно, чте все эти восторженные репортажи писались в Москве за тысячи километров от линии огня, в то время как в самих войсках царили совершенно иные настроения. Но если солдаты и младшие офицеры в очередной раз задавались вопросом о том, зачем их послали умирать, генералы уже чувствовалим себя победителями - если не в войне с чеченскими боевиками, то уж во всяком случае в противоборстве с "неблагонадежными" журналистами. Пресса и телевидение сорвновались в лести по отношению к военному начальству, расхваливали "грамотную подготовку" кампании, "о которой еще каких-нибудь полгода назад побоялись бы говорить даже самые активные сторонники силовой операции" (НГ, 18.11.1999.). Лишь немногие журналисты решались искренне писать о том, что видели на поле боя. Что хуже всего, спустя несколько месяцев сами генералы, похоже, начали верить собственному вранью, убедив себя, что все идет превосходно и их стратегический замысел гениален. А это было залогом новых грубых ошибок. Война в Чечне стала полигоном, на котором явно и практически открыто обкатывались методы установления военной диктатуры в самой России. Находящеся в Моздоке командование контролировало телевизионные передачи, оценивало действия политиков, при этом категорически запрещая кому-либо оценивать эффективность (точнее - неэффективность) собственных операций. "Власть военных здесь безгранична как в любой банановой стране, где произошел военый переворот и установилась диктатура полковников, - писал Валерий Яков. - Военные контролируют потоки беженцев, военные раздают пенсии, военные открывают школы и создают коммендатуры. Закон молчит, Конституция отдыхает, о введении чрезвычайного положения хотя бы в рамках санитарного кордона ничего не слышно. А генералы уже диктуют свою волю не только беженцам, покорно бредущим по кругу, но и обществу. Казанцев, Шаманов и прочие полководцы каждый вечер появляются на телеэкранах, превосходя по частоте появлений самого премьера, и пугают своим ультимативным тоном встревоженных сограждан: "Да если нас остановят...", "ДА если мы снова не добьем...", "Да если вздумают начать переговоры..." И озадаченные сограждане теряются в догадках, у кого же теперь в стране власть: у Москвы или у Моздока?" (Новые известия, 10.11.1999, с. 4.). Демократический фасад "второй республики" рушился на глазах. Либеральная экономическая модель тоже. С этим фактически смирились на Западе. "Economic and political reforms have a window of opportunity, - писал Newsweek. - Russia's came in the early 1990s when the new system was being formed, when dedicated liberal reformers were in power, when Boris Yeltsin was alive in body and spirit and when being pro-Western was not an ugly idea. The United States had enormous leverage over Russia as it made its new way in the world. But we blew it. Now we are left to damage control. The West should accept that the attempt to transform Russia into a liberal democracy is over. The United States now has one overriding interest in Russia's future - the safety of the former Soviet Union's still-vast nuclear arsenal. (Newsweek, 27.09.1999, p. 6). Американский журналист несколько лукавил. Во-первых именно "убежденные реформаторы" (dedicated liberal reformers) i?e iieiie iiaaa??ea e iaia?aiee Caiaaa caaa?eee eaoo, eioi?o? caiaaiua eeaa?u oaia?u ia ?aeaee ?anoeaauaaou. Ai-aoi?uo, ?oi ai?acai aa?iaa, eioa?anu Caiaaa a ?innee ia naiayony e io?aia yaa?iiai a?naiaea. Ia iaiaa (a ia naiii aaea - aieaa) aa?ii nio?aiaiea ?innee ia ia?eoa?ee ie?inenoaiu a ea?anoaa nu?uaaiai i?eaaoea "oaio?a" e ?uiea nauoa. Iaiaei aeaaiia было neacaii ioe?iaaiii: aa?a ia o?iaia iieeoe?aneeo aaeea?aoee e ?eoi?eee i?aayuea e?oae Niaaeiaiiuo Ooaoia aioiau ioeacaouny io aaiie?aoe?aneeo i?eioeiia a ioiioaiee ?innee. Демократические институты ельцинской "второй республики" могли существовать лишь до тех пор, пока их неэффективность была стопроцентно гарантирована. В условиях, когда население заведомо не имело возможности воспользоваться своими провами, до тех пор, пока у народа никакого выбора не было, могла сохраняться видимость политической свободы. Как только такой выбор появляется, сохранять конституционно-демократическую законность становится невозможно. И не важно, что представляемый народу выбор - на самом деле между несколькими олигархическими группировками, чьи интересы равно далеки от интересов масс. Даже такой выбор подрывает основы ельцинского режима, основанного на том, что равновесие сил между соперничающими группами поддерживает Кремль. В России сформировалась элита со специфической криминально-бюрократической психологией. Наивно полагать, будто люди, подобные Борису Березовскому, Татьяне Дьяченко отдадут власть и собственность мирно, согласятся уважать демократические процедуры и смирятся с неблагоприятным для них исходом политической борьбы, не прибегая к насилию. Не менее наивно было бы ожидать уважения к демократии от русских касиков, от насквозь коррумпированных региональных элит. Все это происходит на фоне "ползучей" милитаризации общества, когда государство все более утрачивает монополию на насилие - наряду с вооруженными формированиями, формально подчиненными власти, в стране действуют многочисленные охранные структуры, не говоря уже просто о бандитских формрованиях и широком распространении оружия среди "мирных граждан". Главное, однако, в том, что само государство утрачивает единство и вооруженные отряды, подчиненные бюрократическим группировкам разного уровня уже не являются в полной мере частями одной системы. Этот "плюрализм" не имеет ничего общего ни с демократией, ни со "всеобщим вооружением народа", о котором мечтали ранние социалисты и анархисты. Скорее это похоже на зарождение феодальных дружин. Для того, чтобы гарантировать минимально мирное развитие общества, государству необходимо восстановить монополию на насилие, но сами по себе попытки власти навести здесь хоть какой-то порядок могут обернуться эскалацией конфликтов, а главное эффективная "демилитаризация" страны может сопровождаться введением диктатуры под лозунгом "защиты мирных граждан". Другим психологически допустимым оправданием диктатуры (с точки зрения сегодняшнего массового сознания в России) становится "борьба с терроризмом". Обывательское сознание вполне готово принять диктатуру в надежде на то, что вместе с ней придет "порядок", прекратится "воровство" и "бандитизм". Но обыватель заблуждется. В диктатуре заинтересованы прежде всего именно те, кто хотят сохранить существующее в России положение дел. Точно так же, как возведенный в политический принцип русский национализм не только не будет способствовать восстановлению независимости России, но напротив углубит ее зависимость по отношению к Западу, так и "твердая власть во имя порядка" будет стоять на страже коррупции. В современных российских условиях диктатура необходима прежде всего для защиты воров от порядочных людей. Разумеется, любая политика имеет свою инрецию и ужесточение власти может иметь неожиданные последствия даже для тех, кто эту политику заказал и подготовил. В этом плане ничье будущее не гарантировано, ничьи интересы не защищены. Экономическая ситуация делает перемены неизбежными, но любые перемены в сложившихся условиях чреваты потресениями. Поддержание хрупкого политического равновесия, но котором была основана в России видимость демократии и законности, становится невозможным. "Вторая республика" агонизирует. Под грохот взрывов, пальбу в Дагестане и Чечне, под и залпы информационной войны уходит в прошлое и эпоха "либеральных реформ". Поддержав войну во имя возрождения армии и государственности, российские элиты, включая "интеллектуалов" и "оппозиционеров", взяли на себя отвественность за политику, неизбежно ведущую к развалу армии и дальнейшему разложению государства. Рано или поздно за это придется ответить перед собственным народом. В том числе - перед детьми рабочих и крестьян, одетыми в армейскую форму. Русские революции и реформы всегда начинались с проигранных войн и в этом смысле чеченский поход 1999-2000 годов скорее всего не будет исколючением. Он может дать толчок к новым потрясениям в России. Именно видимость "единодушной" поддержки армии со стороны населения и политического класса, делает неизбежным глубочайший политический кризис, когда армия провалится. Более того, поражение в войне может вызвать перелом в общественном сознании, когда люди от апатии перейдут к протесту и сопротивлению. Возможно, впрочем, что российское общество, покорно пережившее многие унижения, смирится и с этим. Так или иначе, но за некомпетентность, безответственность и предательство элит, российское общество обречено расплачиваться кровью. Реставрация, начинавшаяся в Росссии как фарс, заканчивается как трагедия. Впрочем, быть может прав был Виктор Черномырдин, когда сказал: "те, кто выживут сами потом будут смеяться" (Известия, 16.10.1999, с. 2). Заключение Российская власть лучше всего умеет управлять ею же самой спровоцированными катастрофами. Это уже не crisis management, а именно disaster management, причем ничего другого российские элиты по большому счету не умеют и не хотят. Агония режима реставрации может оказаться затяжной. Не столько потому, что режим силен, сколько потому что общество слабо. И все же рано или поздно эта политика приведет к краху. Кризис не может поддерживаться бесконечно. Порождая большие и малые катастрофы, власть рискует сама рано или поздно стать их жертвой. Но если, вопреки усилиям власти, общество и экономика все е стаилизируются, это даст мощный толчок к развитию новых сил и интересов, которые не смогут уместиться в рамках ельцинского порядка. Снова как в конце прошлого века Россия находится на развилке неведомых дорог. Мы не созрели для социализма, но жить при капитализме не можем. Мы не в состоянии догнать Запад, но не можем и позволить себе сохранение отсталости. Мы не готовы к демократии и не хотим диктатуры. Иностранный опыт совершенно непригоден, но без него немыслимо развитие. И наконец, общество насквозь политизировано, но полноценная политическая жизнь невозможна из-за разложения общества. А это разложение, в свою очередь усугубляется несостоятельностью политики. Политическая жизнь современной России напоминает драму (или трагедию?) без положительного героя. Остается лишь надеяться, что этот герой появится по ходу действия. Исторической задачей, в конечном счете - вопросом выживания, становится поиск новых форм СОЦИАЛЬНОСТИ, без чего ни политика, ни экономика вообще невозможны. Эта социальность не может быть буржуазной из-за отсутствия буржуазии. И перспективы развития экономики не могут быть капиталистическими из-за неэффективности сложившейся модели. Идеология левых может стать важным фактором организации общества именно в силу своего коллективизма. В свое время миф о пролетариате сыграл огромную роль в становлении рабочего класса. Задача левых в России не только в том, чтобы выражать уже сложившиеся интересы, но и в том, чтобы помочь им сформироваться. И одновременно - создавать самих себя как политическую силу. Восстановление социальности не равнозначно торжеству демократии, но является единственным шансом для демократического развития. Коллективизм не всегда гарантирует свободу, но без него наша свобода уже ничем не может быть защищена. Левый радикализм, естественным образом вызревающий в стране провалившегося капитализма, может и не стать идеологией прогресса, но без него прогресс невозможен. Ленинская книга "Что делать?" могла быть написана только социалистом из России. Европейскому социал-демократу никогда не пришло бы в голову, что нужно создать партию рабочих, фактически раньше самого возникновения массового рабочего класса, а затем еще и "вносить" пролетарское сознание в ряды пролетариата. Но этот теоретический абсурд был порожден абсурдом реальной русской истории. Людям придется организоваться для совместных действий или смириться со своей судьбой. Но пассивность и покрность низов не приведут к стабильности, ибо источником дестабилизации являются верхи. Сегодня мы видим исторические издержки этого пути. Но видим мы и реальные противоречия нового периода, поразительное повторение пройденного, на которое обрекла нас восторжествовавшая реакция. А значит идеологический фактор по-прежнему будет играть огромную роль. И нам надлежит усвоить уроки русской революции, пытаясь избежать ее ошибок и преступлений. Альтернатива представляется в виде смешанной экономики, включающей элементы демократического капитализма, государственного управления и демократического социализма. Но эта модель не родится иначе как из политических и социальных потрясений. И она невозможна без радикального измененя государственных структур и господствующей в обществе идеологии. В конечном счете речь идет не об отказе от рыночных механизмов, но о радикальном отказе от рыночной идологии в экономике, о совершенно других ориентирах, критериях и задачах развития. О смене элит и ценностей. Режим реставрации завел страну в такой тупик, выйти из которого можно только через новую революцию. "Кризис власти и государства подходит к своему логическому завершению, - писал в сентябре 1999 года на страницах "Независимой газеты" Петр Акопов. - И если у России есть будущее, то восстановление (и спасение) самого государства возможно только через смену элиты. Нужно ли напоминать, в каком случае происходит решительное, практически полное обновление правящего слоя? Революция, так нелюбимая нами в последнее десятилетие, приближается незаметно, но неминуемо. Попытки остановить ее могут быть разные - от "черных полковников" из спецслужб до организации псевдонародных движений в поддержку кого-то из рвущихся к власти. Но отсутствие лидера не исправить его имитацией. Если в стране не появится государственного деятеля , масштаб личности которого соответствовал стоящему перед ней вызову, то вместо политиков ответ на требования времени будет давать народ. Его стихия вынесет вверх новых лидеров. Может быть, они сумеют сохранить страну? Даже если нет, то в этом будет лишь малая доля их вины" (Независимая газета, 15.09.1999). Экономические перспективы России тоже в полной мере зависят от того, удастся ли нашей стране революционным образом изменить сложившуюся структуру. Из всех стран Восточной Европы именно Россия и Украина оказались в наихудшем положении после "свержения коммунизма". Но даже более успешно развивающиеся общества не смогли преодолеть отсталости и решить проблем, характерных для периферийного капитализма. В России положение дел намного хуже. Даже при самом оптимистическом сценарии, отмечает Андрей Колганов, "мы обречены на резкое усугубление отсталости. Будет у нас один процент прироста валового внутреннего продукта в год или может быть даже некоторое время три процента валового внутреннего продукта в год, это принципиально ничего не меняет. Через некоторое время потенциал использования наших разваливающихся и простаивающих мощностей будет исчерпан при таком развитии и экономика упрется в тупик. Сможет ли она накопить ресурсы для модернизации при 1-3 процентахх прироста валового внутреннего продукта? Нет не сможет. Это совершенно очевидно. Это совершенно недостаточный рост для того, чтобы резко изменить финансовое положение нашей экономики. Это невозможно сделать без революционного изменения характера внутренней экономической политики" (Россия в конце ХХ века, с. 183). Разумеется, даже небольшой экономический рост должен будет оказать благотворное влияние на общество. Не потому, что он примирит население с олигархическим капитализмом, а напротив, потому, что он создаст более благоприятные условия для борьбы. Именно в условиях экономического роста усиливается рабочее движение, его требования из оборонительных становятся наступательными. Люди лучше осознают свои интересы, начинают за них бороться. Они не забывают о прошлых страданиях и унижениях, но думают уже не о том как выжить, а о том, как изменить свое социальное положение. В этом смыле экономический рост не только не способен стабилизировать систему олигархического капитализма, но напротив, выявляет ее структурные противоречия и усиливает ее кризис, что в полной мере стало ясно уже к лету 1999 года. Переход к рынку с присоединение к капиталистической миросистеме были начаты в Советском Союзе под лозунгом модернизации, однако результат оказался обратный обещанному. Капитализм в России как и в XIX веке насаждался властью вопреки сопротивлению общества и даже части элит. Парадокс в том, что именно политика насаждения капитализма "сверху" сделала принципиально невозможным формирование демократического капитализма "снизу". Эти элементы демократического капитализма могли бы в определенных формах сосуществовать с демократическим социализмом, но не с олигархическо-корпоративными структурами и экономической диктатурой международного финансового капитала. Под флагом "искоренения коммунизма", пишет Тамаш Краус, "режим Ельцина уничтожает и накопленные ценности традиционной гуманистической культуры, ростки социалистического, коллективистского мышления, причем делает это во имя агрессивного античеловеческого индивидуализма" (Конец ельцинщины. Будапешт, 1999, с. 150). Это не совсем так. Специфика пост-советской России состоит как раз в сочетании безответственного индивидуализма с авторитарным бюрократическим коллективизмом. Они взаимно дополняют друг друга, делая принципиально невозможным формирование гражданского общества. Реставрация разрушала в России не только и не столько бюрократические структуры, характерные для сталинизма, сколько элементы социализма, существовавшие в советском обществе. Она закономерно сопровождалась демодернизацией страны. Еще один парадокс, обнаружившийся в ходе ельцинского правления, состоит в том, что несмотря на всю свою авторитарность и враждебность западным ценностям советский коммунизм оказался наиболее эффективной идеологией модернизации, предложенной в истории России. У нас не было ни феодализма с его традицией сословных "вольностей" и личной ответственности, ни реформации с ее знаменитой протестантской этикой. Не было у нас и конфуцианской традиции, как на Востоке. Совего рода заменой "протестантской этики" стала коммунистическая идеология с ее культом дога и дисциплины, фаталистической верой в "светлое будущее". Протестантизм насаждал веру в предопределение, советская идеология провозглашала неизбежность победы коммунизма. Совпадения между протестантизмом и ортодоксальным марксизмом замечал еще Г.В.Плеханов, но именно сталинская система превратила "марксизм-ленинизм" в светскую религию, удивительным образом повторявшую моральные догмы кальвинизма XVI века. Если в Китае поворот к капитализму опирался на сочетание конфуцианской традиции с коммунистической моралью, то в России "победа над коммунизмом" одновременно подрывала те минимальные моральные и психологические условия, без которых рыночная экономика невозможна вообще. Впрочем, неудача России и успех Китая имеют и другие, еще более фундаментальные причины. Центристская и отчасти левая критика либеральных реформ в качестве альтернативы приватизации и "свободному рынку" предлагала "китайскую модель". И в самом деле, если Россия на протяжении 90-х годов непрерывно падала, то Китай поднимался. Из всех стран, имевших "коммунистическую" власть к концу 80-х, именно "красный" Китай больше всех преуспел не только в плане экономического роста и технологической модернизации, но и в плане насаждения частного предпринимательства. Проблема, однако, в том, что "китайская модель" представляла собой не только набор решений в области управления и собственности, которые в принципе были вполне применимы в России, но и определенную стратегию включения в капиталистическую мироэкономику. И здесь мы видим принципиальные различия между двумя странами. Китай к началу 80-х, когда реформы там начались в полном масштабе, обладал ограниченными природными ресурсами, промышленностью со скромным технологическим потенциалом и огромным населением. Именно его трудовые ресурсы привлекали иностранный капитал. Эффективное использование этих ресурсов требовало развития промышленности. Хотя ее технологический уровень оставался не самым высоким, он в целом повышался по сравнению с тем, чем обладала страна к концу 70-х. Точно так же повышался и уровень образования, благосостояния. Хотя экономический рост Китая создавал определенные проблемы для центров мирового капитализма, он, по крайней мере в 80-90-е годы ХХ века не являлся для них стратегическим вызовом. Обладая промышленностью со средним уровнем технологии, Китай несмотря на все свои успехи, не мог радикально изменить соотношение сил в мировой системе. В то же время, несмотря на все противоречия, интеграция в мировую экономику сопровождалась увеличением промышленного потенциала, реальной модернизацией, ростом жизненного уровня. В данном случае приоритеты международного капитала в значительной мере совпадали с национальными интересами Китая. С Россией все обстояло по-другому. Обладая огромной территорией и сырьевыми ресурсами, она имела (по своим масштабам) небольшое население. Рабочая сила была высокообразованной, но не очень дисциплинированной и "избалованной" социальными гарантиями. Технологический потенциал страны был очень высок, хотя использовался совершенно неэффективно. К тому же наиболее развитые в технологическом отношении отрасли были связаны с военно-промышленным комплексом и соответственно "дублировали" такие же отрасли в странах Запада (авиастроение, машиностроение и т.д.). Таким образом реальный интерес для "центров" капиталистической миросистемы Россия представляла лишь как поставщик природных ресурсов и рынок сбыта. В ином качестве Россия была Западу не только не нужна, но даже опасна. "Избыточные" ресурсы России могли быть либо поглощены странами "центра", либо использованы либо для экономической, политической и военной экспансии самой России. Иными словами, в рамках капиталистических "правил игры", наша страна может быть либо сверх-державой, либо полу-колонией, третьего не дано. Разумеется, логика капитализма не является единственно возможной, но коль скоро российские элиты включились в процесс глобализации и стремились действовать в соответствии с его требованиями, альтернативы у них не было. Реформа, которая повысила бы эффективность промышленности и позволила бы успешно использовать в рыночных целях накопленный в советское время технологический потенциал, привела бы к конфликту с Западом не менее острому, чем во времена холодной войны. Перманентная "торговая война" была бы совершенно неизбежна, а в определенных ситуациях могли бы начаться и локальные войны. К такому конфликту и народ России и ее элиты были политически и психологически не готовы. В сложившейся ситуации избранный российскими элитами курс на уничтожение собственной промышленности, разорение населения (удешевление рабочей силы), разрушение науки и превращение отечественной экономики в полуколониальную был совершенно логичным и по-своему "правильным" ответом на вызов глобализации. Во всяком случае иного способа безболезненно вписаться в "открытое общество" и "мировую цивилизацию" у них просто не было. Другое дело, что включив Россию в капиталистическую миросистему, Запад, возможно, создал условия для новых глобальных потрясений в будущем. Победа над "русским коммунизмом" может оказаться для западного капитализма пирровой.В результате произошедшего со страной в 90-е годы, отмечает Тамаш Краус, "не поддающаяся интеграции" Россия снова становится "слабым звеном", "больным человеком" мировой капиталистической системы в конце ХХ века, как и в его начале" (Конец ельцинщины, с. 150). Россия должна экспериментировать или погибнуть. Она не просто должна отстоять свою автономию по отношению к капиталистической миросистеме, но изменив себя, изменить и сам мировой экономический порядок. По сравнению с началом ХХ века отличие в том, что тогда Россия несмотря на всю свою отсталость была страной растущей, с молодым населением. К началу XXI века страна подходит с населением стареющим и деморализованным, с экономикой переживающей глубокий многолетний спад. Все это заставляет сомневаться в перспективах нового революционного подъема. Но в то же время опыт ХХ века не мог пройти для страны бесследно, ее прошлые жертвы и достижения не могли оказаться совершенно бессмысленными. Мы (как общество) уже не так молоды, но зато опытнее и образованнее. Известный левый журналист Анатолий Баранов сетовал на страницах "Правды-5", что несмотря на невероятные лишения, "бедный человек в нашей стране не революционен." В крупных городах все более популярны среди населения становятся идеи левых, но большинство населения мечтает исправить свое положение "без коренной ломки, без риска". (Правда-5, 9-16.1.1998). С точки зрения Баранова эта ситауция трагична. Напротив, с точки зрения другого известного левого автора, Роя Медведева такое положение дел "не повод не для отчаяния, но основание для надежды". (Р.Медведев. Капитализм в России? с. 300) Никто не спорит, что при прочих равных условиях мирные реформы (с точки зрения интересов рядового гражданина) предпочтительнее революционных потрясений и уж тем более - если эти преобразования могут сопровождаться насилием. Беда в том, что история не делается на заказ. История, тем более история России, вообще для комфорта мало приспособлена. Трагизм ситуации, отмеченный Барановым, состоит именно в том, что большинство людей продолжает рассчитывать на эволюционные перемены или умеренные реформы в ситуации, когда для всего этого нет абсолютно никаких шансов. Однако Баранов писал прежде всего о беднейших слоях населения. А они никогда не были главными носителями революционного импульса. Скорее после августа 1998 года можно ожидать более серьезной радикализации от обманутых и обворованных средних слоев, технологической элиты, квалифицированных рабочих наиболее конкурентоспособных предприятий (главным образом - экспортного сектора). Вырваться из состояния отсталости можно лишь покончив с логикой периферийного капитализма (а другого капитлизма в России при данных обстоятельствах быть не может вообще). Инвестиционный кризис в сочетании с кризисом государственности и культурным кризисом не может быть преодолен иначе, как на основе новой мобилизационной модели. Опасность со стоит в том, что до сих пор мобилизационная модель у нас ассоциируется со сталинским опытом, который повторить в соверменных условиях невозможно - к нашему величайшему счастью. Однако новый вариант мобилизационной модели должен быть найден, иначе стране предстоит десятилетиями прозябать на периферии мировой системы. Задача состоит в том, чтобы отказавшись от имитационных моделей "догоняющего развития", сделать ставку именно на те технологии и структуры, которые станут лидирующими в XXI веке. Экономист Александр Бузгалин называет это "опережающим развитием" (Россия в конце ХХ века, с. 283.). Мобилизация финансовых ресурсов должна задействовать главный потенциал - человеческий. Вместо того, чтобы экономить на науке, необходимо превратить ее в ведущую отрасль экономики. Новая экономическая модель потребует экспроприации олигархов в сочетании с реформой государства, резким повышением вертикальной мобильности для низов общества за счет доступа к образованию, здравоохранению и престижным рабочим местам. Воссоздание сильного государственного сектора, ориентированного на передовые технологии, вполне может сочетаться с ростом свободного предпринимательства "снизу". И, наконец, ориентация на Запад должна смениться усилением хозяйственных, политических и культурных связей с большинством человечества - "Третьим миром". Проблема в том, что любые модели экономического развития, в конечном счете упираются в вопрос о социальной природе государства. Какой класс, какие социальные группы станут опорой власти? В чьих интересах и чьими руками будет проводиться политика? Как будет обеспечена демократия - в ее первоначальном смысле слова: власть народа. Главный урок, который мы должны извлечь из событий 90-х годов нашего века, прост: нет капиталистического решения для проблем России. Но это еще не значит, что любая успешная попытка преодоления кризиса неизменно приведет к социализму (тем более, что на самом деле социализм вообще возможен лишь как новая мировая система, приходящая на смену нынешней). Это лишь значит, что экономическая и социальная политика, которая сможет вывести страну из кризиса должна подчиняться другим принципам, другим социальным интересам и другой логике, чем при капитализме. Сколько бы ни говорилось про "смешанную экономику", "регулирование", "приоритет национальных интересов", все это ничего не даст до тех пор, пока ядром этой смешанной экономики не станет общественный сектор, живущий по собственным, некапиталистическим правилам. Точно так же невозможна в России эффективная экономическая политика, не основывающаяся на экспроприации олигархии и возвращении народу отнятого у него достояния. Исторический цикл русской революции еще не закончен. История Западной Европы учит нас, что за реставрациями следовали "Славные революции", иногда целая чреда революционных потрясений. И если надежды на то, что Россия сможет вырваться из своего катастрофического состояния единым мощным рывком, выглядят несколько наивно, то в долгосрочной перспективе основания для оптимизма все же имеются. В этом плане ельцинская реставрация в России не только не положила конец всем революциям, а напротив создала предпосылки для нового революционного цикла. Борис Кагарлицкий